?

Log in

No account? Create an account
About this Journal
Current Month
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31
May. 24th, 2015 @ 11:45 am О грустном... Увы, Сергей Корзун прав! ААВ заигрался...
Оригинал взят у bez_durakoff в О грустном...
Эхо Москвы

1990 – 2015

R.I.P.

Я больше не работаю на радио «Эхо Москвы». Того «Эха», которое мы начинали в 1990-м, не стало. Организм ещё работает, но «смерть мозга» уже наступила. Это моё личное оценочное суждение.

Я могу ошибаться – я не врач, а просто близкий «Эху» человек. Я переговорил с Венедиктовым, прежде чем написать заявление об уходе. Алексей со мной не согласился. Я не принял его точки зрения. Мы - взрослые мальчики, имеем на это право.

Поводом для разговора и ухода с «Эха» послужила вот эта публикация на сайте:http://echo.msk.ru/blog/lejsya/1548974-echo/
Окончательное решение было принято после вот этой: http://echo.msk.ru/blog/lejsya/1551966-echo/
Эти посты подписаны «помощником главного редактора радио «Эхо Москвы»». Имя помощника не имеет существенного значения. Вы можете себе представить собственную публикацию в «Правде» помощника Сталина Поскрёбышева? Вы видели, чтобы помощник Путина Юрий Ушаков опубликовал в твиттере мнение, с которым его патрон не был бы солидарен? Вы хотя бы знаете имена помощников других главных редакторов российских СМИ?

Так что все мои вопросы были исключительно к Алексею Венедиктову. Для меня важно то, что отсутствием реакции на посты своего помощника сам главный редактор подтверждает свою солидарность с высказанными в них оценками: оппозиция – это «безжалостные, одновременно бесхребетные и врущие самим себе жлобы», а «на работе нас окружают ничего не понимающие или не знающие м…даки». Лично я принял это на свой счёт, после чего и покинул ту локацию, где мог бы ненароком окружить помощника главного редактора. Я должен был поступить иначе? Может быть, начать оправдываться?

До сих пор в своем пространстве общения я поддерживал Алексея как главного редактора радиостанции. Мне представлялось, что он твёрдо соблюдает принципы, которые мы вместе закладывали в основы медийного бренда «Эха». Сегодня я не хочу, не могу и не буду поддерживать новый курс капитана на поддержание рейтинга в ущерб базовым ценностям.

На мой взгляд, «Эхо Москвы» сегодня предаёт свою базовую целевую аудиторию. Генезис «Эха» тесно связан с горбачёвской гласностью. Тогда читающая и думающая часть советского общества открыто получила в своё распоряжение полные версии текстов лучших умов России и СССР. Их больше не надо было искать по самиздатам. До миллионов возросли тиражи «Московских новостей», «Огонька», «Нового мира» и иже с ними. Люди думающие и при этом либеральные были в нашей стране всегда. С приходом гласности их просто стало больше. Мы были их частью и решили сделать радио именно для них, то есть для себя самих и для похожих на нас. Их число волновало нас не сильно – было важно, что образованные и умные люди стали считать радио «своим». Мы подпитывались ими и работали для них. Именно отсюда желание не замыкаться на одном течении мысли, будь то в политике или в искусстве, а представлять «все значимые точки зрения». Все, кто не входил в эту целевую аудиторию, были вольны присоединиться к ней или просто пройти мимо и не слушать.

Радио за 25 лет меняло программы, форматы, рубрики, соотношение новостей и комментариев экспертов, но всегда (до сих пор) оставалось верным своей целевой аудитории. В 2015 году этого, на мой взгляд, не стало. В данном случае я не отделяю сайт «Эха Москвы» от радио. Отличия есть, но бренд – один и тот же. Непрофессиональные, высокомерные, злобные и просто оскорбительные суждения из комментариев к постам перекочевали в сами посты, а открытый троллинг некоторыми ведущими некоторых гостей программы – в эфир. Дёгтя сравнительно немного, но, как известно, одна его ложка может убить бочку мёда. Мне представляется, что репутации бренда «Эхо Москвы» это наносит смертельный ущерб.

Лично я принял своё решение. Никого ни к чему не призываю. На радио работают мои друзья и талантливейшие журналисты. На радио приходят эксперты, чьё мнение мне интересно и важно. Остаюсь читателем некоторых публикаций сайта и слушателем некоторых программ радио. Нефильтрованное "Эхо" стало опасным для душевного здоровья.


P.S. Отдельно подчеркну: я не даю согласия на перепост этого текста на сайте «Эха Москвы» - не хочу, чтобы он соседствовал с плохо структурированным потоком бессознательного от помощника главного редактора радио «Эхо Москвы».

P.P.S. Комментарии только от друзей. Пжлст, соблюдайте рамки приличия. Отвечу на то, что покажется мне важным.
About this Entry
Apr. 17th, 2015 @ 07:14 pm О том, как я жил во время войны

И вот уже 70 лет Победы и 74 года с начала войны. Чем дальше мы от этих лет, тем громче шум в дни юбилеев. А между тем для меня это была обычная ребячья жизнь только более голодная чем до того, в мирное время, да первый год с небольшим расставание с родным двором и любимым Арбатом. А так, даже в чём-то более свободная жизнь, без особого родительского надзора...

О начале войны я узнал, когда мы 22 июня утром с Леней Жаком (моим школьным товарищем в 1-3 классах и соседом по дому) ходили по приарбатским переулкам и пытались создать их план. Тогда карта Москвы была большой редкостью, и у нас её, естественно, не было. Вот мы и решили самим сделать план Арбата и его переулков. В одном из них увидели людей стоящих у большой черной тарелки радио, и услышали слова заикающегося Молотова: «Граждане и гра’жданки (именно с ударением на первом слоге) Советского Союза!». Тем же вечером прозвучала и первая воздушная тревога, пока ещё учебная. Школы начали готовить к эвакуации. Сразу же начались и у нас хлопоты, связанные с эвакуацией со школой. И 3 июля моя старшая сестра Полина, я и мама вместе с почти всей остальной школой отправились на пароходе из Южного речного вокзала по Москве-реке и Оке. Мои друзья и по классу и по двору Леня и Сеня эвакуировались отдельно от школы со своими родителями. Папа остался в Москве. Ему было уже 48 лет. Как главный бухгалтер зоопарка он получил бронь.

Расположился наш интернат (так теперь называлась эвакуированная школа) в двух деревнях Елатомского района: Алферово и Ермолово. Там впервые я занялся «сельскохозяйственной» работой – прополкой засеянного овощами поля. Сдружился с одним мальчиком-второклассником, опекал его, как старший. Жили мы там до октября. Наиболее запомнившемся событием тех дней было путешествие в Елатьму, ближайший к нашим деревням поселок (тогда районный центр, сейчас поселок в составе Касимовского района), в кино. В здании тамошней школы показывали немой фильм «Человек из ресторана».

После событий в Москве 16 октября наши мамы всполошились и решили, что надо ехать дальше. Не помню точно, как определялся пункт назначения, то ли случайно, то ли у кого-то из остальных мам была какая-то информация, но пунктом назначения стал городок Хвалынск на Волге между Сызранью и Вольском. Объединились для этого путешествия три семьи: мама со мной и Полиной; наша соседка по двору Татьяна Петровна (кажется?) Рысина с дочкой, моей одноклассницей Идой (Аидой) и четырехлетним сыном Толей; и Лидия Васильевна (фамилию забыл) с тремя дочками Людмилой, Талиной и Риммой. Погрузились на пароход и поплыли. Из путевых впечатлений запомнилась остановка в Куйбышеве отсутствием затемнения и наличием белого хлеба без карточек в буфете.

И вот Хвалынск – маленький город на высоком берегу Волги. Не помню, как всё устроилось. Наверное, подробности быта были не очень интересны одиннадцатилетнему человеку, но в результате все три семьи оказались в одной большой комнате, разделенной занавесками. Мама стала работать уборщицей в эвакуированном сюда одном московском интернате. Интернат был организован Московским авиационным заводом № 22 им. Горбунова и носил то же имя. Помню, что директора интерната звали Владимиром Николаевичем Соловьевым. С его дочкой Златой подружилась Полина. Они вместе учились сначала в 9 классе в Хвалынске, а потом и в 10 классе в Москве после возвращения из эвакуации. Я и Ида пошли учиться в 4 класс. Про девчонок Лидии Васильевны не помню.

Хвалынск запомнился рядом вещей. Во-первых, впервые я познакомился с чибриками. Чибрик это такой несладкий пончик, то есть кусок текста, опущенный в кипящее подсолнечное масло. Казался очень вкусным. А главное, его можно было купить без карточек. Во-вторых, и тоже продуктовое, это впервые попробованные топленое молоко и варенец, которые продавались на рынке в глиняных крынках. Тоже было очень вкусно. Еще одно я попробовал зимой: такие замороженные круглые бруски из молока. Вполне заменяло мороженое. И чтобы мой возможный читатель не подумал, что меня ничего кроме еды не интересовало (хотя чувство голода практически не покидало, ведь чтобы покупать всё вышеназванное, надо было иметь деньги, а с ними было плохо) расскажу о моих культурных занятиях. У меня были большие возможности для моего любимого занятия – чтения. Пока мама поздно вечером убиралась в помещении Интерната, я забирался в имевшуюся там библиотеку и читал, читал всё подряд. Благо книг было довольно много. Имелись и новые номера литературных журналов. Так, в «Новом мире» я прочитал лирический дневник Константина Симонова «С тобой и без тебя». Стихи понравились, многие долго помнил наизусть. Особенно нравилось: «Письма пишут разные, слезные, болезные, иногда прекрасные, чаще бесполезные…». В Хвалынске я возобновил привычку читать газеты (а начал я их читать лет с шести). Главной новостью в газете всегда было "От Совинформбюро". Эти месяцы 41-42 гг. эти сообщения были очень тяжёлыми. Каждый раз узнавал об очередном городе, оставленном после тяжёлых боёв...

Так совпало, в Хвалынске я впервые попал на театральный спектакль. Это уже было летом 1942 г. В город приехал какой-то театр и на летней открытой сцене показали пьесу Константина Симонова «Парень из нашего города». Мне очень понравилось. Пожалуй, больше чем фильм того же названия, который, спустя год или два, я посмотрел.

Помню, мне очень хотелось перебраться на другой берег Волги. Там находилось село Духовницкое. Помню также рассказы в школе о скитах старообрядцев – Черемшаны в окрестностях города, но сам я туда так и не попал.

Нашего учителя 4 класса звали Владимир Николаевич Березкин. Он был без правой руки, поэтому был не на фронте. Мы его очень любили. Он прекрасно писал и рисовал левой рукой. Ко мне он очень хорошо относился, и я в первый, и в последний раз стал круглым отличником. По итогам года меня наградили тоненькой книжкой «Приключения доисторического мальчика». Книжка долго хранилась у меня, пока я не подарил её одной маленькой девочке, которая уже давно выросла и теперь стала врачом в США. Недавно книжка вернулась ко мне.

Из других событий тех месяцев запомнилась очень суровая зима 1941-1942 года, особенно, несколько дней, когда над городом бушевала метель, и мороз был за 50 градусов. Помню, что перед этим мы, как обычно, пошли в школу, а когда надо была идти домой, метель уже вовсю разыгралась. Нам велели ждать, пока за нами не пришлют какой-нибудь транспорт. Но мы, ребята, ждать не захотели и пошли пешком. Метель перехватывала дыхание. Шли мы, так сказать, короткими перебежками, время от времени укрываясь в подъездах домов. Кое-как добрались. У меня была обморожена правая щека. Коричневое пятно было видно ещё долгие годы. Потом оказалось, что одна девочка заблудилась и ушла в сторону от города. Замерзла. Над городом долго звучал колокол.

В эту зиму жилось тревожно и по другой причине: тяжёлые бои под Москвой, страх за любимый город, за отца. Когда объявили о разгроме немцев под Москвой, у нас воцарилось всеобщее ликование.

Мы, и я в отдельности, писали папе. Получали письма от него. Это были счастливые минуты. Я в своих письмах писал одно и то же: «Хочу на Арбат!», не домой, не в Москву, а именно на Арбат! Как же мне потом, спустя многие годы, легли на сердце эти строки Булата Окуджавы: «Ах, Арбат, мой Арбат, ты – мое призвание. Ты – и радость моя, и моя беда».

Летом 1942 года моя тоска по Арбату достигла предела. С другой стороны война начала приближаться к Сталинграду, который был не так уж далеко. Мальчишки стали шептаться о том, что надо бы убежать туда. Эти разговоры достигли ушей родителей и за нами стали строго следить. А в это время Рысины получили вызов от мужа и отца и стали собираться в Москву. Я уговорил маму отпустить меня с ними. На самом деле это было не с ними, а около них. И мама согласилась. 11 августа 1942 года Рысины и я сели на пароход, который шел до Горького, там предстояла пересадка. С ними ехал один военный (не помню его звание), который после ранения возвращался через Москву на фронт. Насколько я мог, двенадцатилетний, понять, он был в близких отношениях с Идиной мамой. Но это, как говорится, меня не касалось. Главное то, что я плыл в сторону дома. Со мной был серый фетровый саквояж, в который мама положила банки с шестью килограммами топленого масла и двести рублей, я положил свой табель за 4 класс и наградную книжку.

Из того, что запомнилось в пути: пароход назывался «Семнадцатый Октябрь», был он двухпалубный, с большими колесами по бортам, в буфете можно было купить маленькие песочные пирожные. У меня же были свои деньги! Большим потрясением для меня была пересадка в Горьком. Мне пришлось идти отдельно от Рысиных на теплоход, называвшийся «Вячеслав Молотов». Шел, внутренне дрожа, вот сейчас задержат, и что я буду делать. Но всё обошлось. И вот я уже на палубе теплохода. Инстинктивно старался держаться немного в стороне от Рысиных. Спал на палубе, подложив под голову саквояж. Еще одним переживанием была проверка документов патрулем, который высадился на теплоход где-то в районе Большой Волги. Бегал от них по трапам, то вверх, то вниз. Теперь-то я понимаю, что я их просто не интересовал. Но тогда, мне казалось, вот сейчас задержат. Так же было страшно, когда 22 августа пришвартовались на Северном речном вокзале. При выходе с теплохода опять проверка документов. Но мной никто не заинтересовался. Не помню, как до дому добирались Рысины. Я сел на шестой троллейбус. И опять в нем появился патруль. Опять страх, но никто не интересовался двенадцатилетним нарушителем пропускного режима. Наконец, Сокол, метро. Первое удивление: билет теперь не тридцать копеек, а сорок. Добираюсь с пересадкой на Арбат, звоню в квартиру. Открывает соседка Мария Ивановна. Восклицания, слезы, поцелуи. Не могу попасть в комнату. Оказывается, папа находится на казарменном положении на работе. Оставляю свой саквояж и еду в Зоопарк. Нахожу бухгалтерию. Она находилась рядом со слоновником. Мне говорят, что отец пошел опустить в почтовый ящик письмо нам. Иду на Большую Грузинскую и вижу отца, идущего навстречу. Отлегло...

Так завершились 415 дней моей эвакуации. И спустя много лет Германия признала, что моё пребывание в эвакуации было по её вине и нанесло мне ущерб, за что и выплатила мне в прошлом году 2556 евро или 6 с небольшим евро за каждый день (на самом деле, независимо от времени пребывания в эвакуации, все получили ту же сумму, так относительно недолгое пребывание стало для меня "выгодным").

Едем с папой домой на Арбат. На следующий день мы с папой отправились к одной его подчиненной по фамилии Рушева (имя и отчество забыл), с которой, как я понял, у него были близкие отношения. Но я не возникал… Жила она в частном доме на Писцовой улице, там тогда было много таких домов. В доме по соседству жили знаменитые лыжники Ипполитовы. У Рушевой был близкий родственник, кажется брат, генерал Николай Никифорович Нагорный, который в то время был начальником штаба войск ПВО и отвечал за противовоздушную оборону Москвы. Это был первый настоящий генерал, которого я встретил в своей жизни. Его появление в доме как-то примирило меня с этим переселением с Арбата.

Между прочим о генералах. Как все мальчишки я интересовался известными командирами Красной армии. Помню, что, когда 7 мая 1940 года ввели генеральские звания, а потом опубликовали списки и фотографии вновь испеченных генералов, мы с большим интересом рассматривали их. Мне почему-то очень понравилась фотография молодого, как мне показалось (и это, действительно так, ему не было 38 лет в то время) генерал-лейтенанта Маркиана (и имя такое необычное) Михайловича Попова. Я «выбрал» его себе в «герои», пытался сочинять его биографию. И что удивительно, в какой-то степени не ошибся. В годы войны Маркиан Михайлович стал командующим фронтом, генералом армии, героем Советского Союза, хотя почему-то он не так известен как другие.

Так как мне надо было начинать учиться, то мы с отцом вернулись на Арбат, и 1-го сентября я пошел в 5 класс 73 школы, которая располагалась в Серебряном переулке. Отец кормил меня ячневой кашей и, чтобы было немножко повкусней, добавлял туда кусочек шоколада. Он получил его не по продовольственной карточке, а по так называемому литеру Б, который, оказывается, был ему положен по тогдашним правилам. Помню обладателей этих литеров так и называли «литерАторы и литерБеторы».

Был я в школе только первый день. Мне не понравились ребята. На самом деле это случилось потому, что я не помню уже, чем похвастался, а выполнить, конечно, не мог. Поэтому на следующий я не пошел в школу и начался мой первый большой прогул. Вместо школы я садился в какой-нибудь автобус или троллейбус и ехал из конца в конец Москвы. Особенно я любил двухэтажный троллейбус 12-го маршрута, который ходил в Коптево. Так продолжалось до того, как 5 октября вернулись мама и Полина. Мама пошла в школу, а там говорят: у нас такого нет. Потом вспомнили, что один день был. Дома разразился грандиозный скандал. И пришлось снова идти в школу.

Полина после приезда узнала, что погибла мама её лучшей подруги – Жени Клебановой - Ася Моисеевна. Немцы разбомбили здание в начале улицы Воровского (теперь называется по-старому: Поварская), в нём находилась аптека, в которой она работала.

Постепенно притерся к ребятам, подружился сначала с Валей Рытиковым. Он жил совсем рядом в полуподвальном этаже дома в Годеиновском (ныне называется Арбатским) переулке, там, куда выходили ворота нашего заднего двора. Вспоминая друзей надо вспоминать и об их родителях, других родных. Валя жил с мамой Пелагеей Андреевной и тётей Анной Андреевной. Насколько я помню, они были надомниками. Ещё одна их младшая сестра жила отдельно. Но они все вместе опекали Валю. Пелагея Андреевна была очень простая, малограмотная, но очень мудрая женщина. Потом подружился с Робертом (Робой) Галле (он жил в Малом Афанасьевском переулке) и Борей Захарьевым (жил на Арбате в доме 10). Роба жил с мамой. Борин отец Всеволод Александрович был инвалид, ходил с костылём. Он работал в какой-то организации лесного хозяйства. Мама работала в Военной академии химической защиты (тогда имени Ворошилова).

А я по-прежнему время от времени прогуливал. В конце года здание школы забрали под госпиталь, и нас перевели в 59-ю школу в Староконюшенном переулке. Наш директор Аркадий Васильевич, о котором мы знали, что он раньше был директором школы при посольстве в Китае, перешел вместе с нами и до конца года был у нас классным руководителем и учителем математики. Наш переход совпал с разделением на мужские и женские школы, сначала в школе появились отдельные мужские и женские классы, а на следующий год школа стала мужской. Полина окончила в ней 10 класс и получила аттестат. К экзаменам за 5-й класс я подошел с большим количеством прогулов, так что Аркадий Васильевич высказывал предположение, что я их завалю и останусь на второй год. Но всё закончилось благополучно, и я перешел в 6-й класс.

Зимой 1942-1943 года мы узнали о судьбе папиного брата-близнеца – Лейвика. По каким-то дела в Москву с фронта приехал старшина и рассказал нам о нём. Оказывается, в начале войны дядя был комиссаром дивизии. И как рассказывал старшина, он очень хорошо относился к солдатам, которые отвечали ему взаимностью. Потом его разжаловали не то в батальонные комиссары, не то в старшие политруки. Как считал старшина именно потому, что он хорошо относился к солдатам. Приехал старшина после Сталинградской битвы. Рассказал он и о судьбе семьи дяди. Оказалось, что его жена и дочь Аня тоже служили в армии.

Закончил войну Лейвик в Германии и потом ещё несколько лет был там комендантом какого-то городка, куда к нему приехали жена и дочь.

Примерно тогда же мы узнали, что мамины сёстры Ида и Рива успели эвакуироваться из Гомеля, и теперь жили в г. Бальцер (позднее назван Красноармейском) бывшей АССР Немцев Поволжья, а теперь Саратовской области.

Помню, как в 1943 мы с Валей Рытиковым вступали в комсомол. В школе нас приняли, а вот на бюро райкома Валю приняли, ему уже было 14 лет, а меня – нет, так как мне было только 13. Я очень обиделся тогда.

Кажется, в 1944 году вернулся в Москву наш сосед по квартире Леша Муромцев. На войне он потерял ногу, долго лежал в госпитале. Вернулся он не один, а с женой и дочкой. Жена была врачом, которая его выхаживала в госпитале. А о дочке мама Леши говорила, что она не его. Спустя какое-то время они обе исчезли из нашей квартиры.

Позднее возвратились те наши соседи, которые были в эвакуации. Вернулся Вова Павлинов с мамой. Вернулся Валя Лекшин.

Позднее, уже вполне взрослым Вова написал пронзительное стихотворение об эвакуации под названием «Холода», посвящённое маме. Недавно я услышал его положенное на музыку, и оно потрясла меня. Приведу несколько строчек из него (не с начала):

«…Дымятся снежные холмы

и ночи нет конца.

Эвакуированы мы

и нет у нас отца.

Так страшно дует из окна,

и пруд промерз до дна.

Так вот какая ты, война!..

Что говорить? Война.

Забыл я дом арбатский наш,

тепло и тишину.

Я брал двухцветный карандаш,

и рисовал войну…»[1].

В 5-6 классах у меня были ещё два товарища, помню только их фамилии: Терешкович и Галкин. Первый жил в доме напротив, в котором были булочная и магазин украинской книги. Несмотря на наши товарищеские отношения, он почему-то пытался меня подразнивать, показывая мне сложенное особым образом «ухо» ушанки. Я не понимал, что это такое. Как мне потом объяснили, это должно было означать свиное ухо, что, мол, для еврея оскорбительно. Знал бы он, что я из всех видов мяса больше всего любил и люблю свинину. Надо сказать, что в то время я ничего не знал об антисемитизме, не сталкивался с его проявлениями, да и вообще не очень сознавал, что я еврей. С Галкиным отношения были более близкие. Помню, мы дарили друг другу какие-то открытки старинные с видами городов. Так он подарил мне целую подборку открыток с видами итальянских городов, которая у него откуда-то была. Потом они оба куда-то из школы ушли. Не помню почему.

Летом 1943 г. после окончания пятого класса папа устроил меня на детскую площадку, которая была устроена в Зоопарке для детей сотрудников. Среди тех, кто там был со мною, помню сына (немного старше меня) и дочку маленькую Веры Чаплиной, известного автора детских книжек о животных. Она тогда работала в Зоопарке. Ещё помню мальчика немного младше меня. Его звали Вилька (Вилен) Линьков. Его мама работала, кажется, секретарем в дирекции зоопарка, а отец, с которым она была разведена, был известным партизанским командиром, героем Советского Союза. Помню, что почти каждый день пересказывал ребятам разные прочитанные мною книжки, присочиняя для большей занимательности разные эпизоды героического характера.

Из событий этого лета, конечно, запомнились первые салюты по поводу освобождения Курска и Белгорода.

В 1943 году мы узнали о судьбе ещё одного брата отца – Лейбы. Оказалось, что он с младшей дочкой Ривочкой успел эвакуироваться из Гомеля в Казань. Другая дочь – Сара – жила в Севастополе и там погибла. Его сын Арон перед войной был призван в армию и был преподавателем в военном училище, которое располагалось в Латвии. В начале войны он ушел на фронт политруком, успев эвакуировать жену и сына. Они тоже оказались в Казани. На фронте Арон был ранен, у него были обморожены части ступней, попал с группой своих солдат в плен. Солдаты не выдали его, и он уцелел. Затем их освободили наши. И надо было случиться чуду – его отправили в госпиталь в Казань! Там его оперировали, удали часть ступней и демобилизовали. Он пошел работать и поступил учиться в Юридический институт. Вначале за плен никаких репрессий не было, но потом его всё-таки исключили из партии, и пришлось искать другую работу. Лейба сообщил о судьбе ещё одного старшего брата отца - Арона: он жил в одной из белорусских деревень и, судя по всему, погиб.

В шестом классе у нас появился и новый директор Давид Натанович Розенбаум, и новый классный руководитель – Екатерина Николаевна Курило, которая преподавала нам английский язык. В класс пришли новые ребята, и у меня появился ещё один друг – Коля Ткаченко. Он жил в доме на углу Кропоткинской (ныне улице возвращено прежнее название: Пречистенка) и Чистого переулка. Его отец Георгий Степанович работал инженером на ЗИЛе, где работала мама Александра Андреевна не помню. Ещё у Коли были две сестрички младше его.

Публикация в «Новой газете» за 14 августа 2009 года материала Эльвиры Горюхиной «Лидия Чадаева, тургеневская бабушка» и, особенно, её постскриптум «“Бежин луг” исключен из школьной программы» неожиданно всколыхнул из моей памяти эпизод, связанный с Колей и Валей Рытиковым в 6-м классе. Это был мой, да, думаю и моих друзей, единственный «сценический» опыт. Дело в том, наша учительница литературы (увы, не помню, как её звали) задумала поставить инсценировку по этому тургеневскому рассказу. В инсценировке принимали участие Коля, Валя, я и ещё один наш товарищ – Толя Стрижов (на следующий год он куда-то переехал и ушёл из нашего класса). Кто-то ещё был пятым. Помню, что мы выступали в ходе какого-то школьного мероприятия на сцене актового зала. Я изображал Ильюшу, любителя всяких страшных историй, Валя – Федю, Толя – Костю, Коля – Павлушу. Не помню, как мы играли, но помню, что нам хлопали. И ещё запомнилось, что та, кто объявлял о нас, перепутала некоторые фамилии и имена, назвала Валю Волей Родаковым, а Толю – Стражовым.  

Год закончился для меня вполне благополучно, если не считать, что получил задание на лето по черчению, совершенно невозможный для меня предмет. Пришлось немного потрудиться Полине, ставшей к тому времени студенткой Московского химико-технологического института им. Д. Менделеева.

Мамин брат Лёва находился на фронте с начала войны. Постепенно у меня началась с ним переписка. В моём архиве сохранились две его открытки тех лет, одна от 22 ноября 1944 г. и другая от 15 января 1945 г. Наверное, надо немного рассказать о нём. Он начинал свою трудовую деятельность типографским рабочим, заработал туберкулёз, лечился. Потом стал техническим редактором. Перед войной он работал в издательстве «Дер Эмес» («Правда»). Его жена Зоя Васильевна была врачом. Две их дочки – мои двоюродные сёстры – Люся (1936 года рождения) и Лиля (1941 года рождения). До войны они жили под Москвой в Очаково, в деревянном доме.

Летом 1944 г. я поехал в трудовой лагерь и пробыл там около двух месяцев. Лагерь был устроен в совхозе «Ледово». Это станция недалеко от Каширы, по железной дороге от Москвы после узловой станции Ожерелье. Занимались мы там прополкой овощных полей. Запомнились поля турнепса, который мы понемногу жевали. Позднее нам доверили лошадь. К этому времени в лагерь приехали ещё некоторые наши ребята, которые до этого были в оздоровительном лагере. Среди них был и Валя Рытиков. Вспоминается такая сцена со мной и лошадью: я пытаюсь сдвинуть лошадь с места, кричу «Но! Но!», а она не с места. Тогда я вспоминаю весь запас известных слов, которые таились в моей памяти, но не употреблял их, и обрушиваю их на лошадь. И она покорно пошла… Об этом эпизоде Валька со смехом рассказывал всем вокруг. Ещё вспоминается, как мы там питались. Родители привозили нам буханки хлеба, которые нам причитались по нашим карточкам за несколько дней сразу. Мы получали ещё хлеб и по пол литра молока в день в совхозе. Но этого нам было мало. Я ещё покупал и выпивал ежедневно ещё по пол литра коровьего и козьего молока.

Из других событий запомнилось, как мы в один из наших выходных ездили в Москву на одну из кубковых игр по футболу. Ездили так, добирались до Ожерелья, где останавливались скорые поезда, идущие в Москву, и на подножке ехали большую часть пути, потом кое-как перебирались в тамбур. А вот как немцев провели по Москве, это мы пропустили, не знали.

После лагеря вернулся я в Москву с мешком разных овощей, который еле притащил.

Не то в 6-м, не то в 7-м классе с нами учился Володя Пименов. Он приехал из Воронежа, где его отец был директором театра, а в Москве он стал директором театра имени Вахтангова, и мы стали довольно часто ходить на спектакли этого театра. Особенно мне нравился «Сирано де Бержерак» с Рубеном Симоновым в главной роли. Ещё ходили в Театр Красной армии на «Давным-давно» и даже на балет «Тщетная предосторожность в филиал Большого театра. С этого началось моё театральное воспитание. Но настоящим театралом, также как и киноманом, я так и не стал. Мне нравилось больше читать, чем смотреть и слушать…

В 7 классе снова пришли новые ребята, и у меня появился ещё один друг – Эрик Минскер. Он жил в Плотниковом переулке. Его отец был начальником отдела в научно-исследовательском институте автомобильного транспорта, а мама работал в каком-то наркомате. У него была младшая сестра Сана и домработница Луша. Окончание седьмого класса совпало с окончание долгой войны и Днем Победы. Хорошо помню, как с ребятами были 9 мая на Манежной площади, помню царившее там ликование. 24 июня мы пошли в колонне нашего шефа – типографии № 7 «Искра революции» на демонстрацию, которая должна была пройти после парада Победы. Когда мы подошли к Манежу, хлынул страшнейший ливень и демонстрацию отменили. Промокшие до нитки мы пошли домой. Так как телевизоров тогда у нас не было, то парад Победы мы потом смотрели в кино.

Кстати, хочу ещё вспомнить о нашем школьном шефе: надо же было такому случиться, чтобы спустя много лет моя жена Надя пришла работать в плановый отдел типографии «Искра революции».




[1] Павлинов В. Испытание на прочность. М., Сов. Россия, 1983. С. 92-93.



About this Entry
Jan. 25th, 2015 @ 03:17 pm Центральный парк, «оттепель», снова учусь… (окончание)

В 1958 году было несколько событий, о которых помню. Во-первых, тридцатилетие парка, о чём я уже писал в фейсбуке. Во-вторых, мне всё время тогда хотелось что-нибудь улучшить, усовершенствовать и в самом себе, и в остальном мире. Что касается остального мира, то это вылилось в совсем не великое предложение создать промышленное производство парковых атракционов. Уж очень надоело мне смотреть на тот бесконечный ремонт их, которым мы занимались при подготовке каждого нового сезона. Уже и не помню, куда я об этом написал, не то в ЦК ВЛКСМ, не то в "Комсомольскую правду". Помню лишь, ответили мне, что передали моё предложение в Госплан. Не знаю, повлияло ли оно на самом деле, или это просто совпадение, но через недолгое время в Ейске стали строить завод по производству атракционов.

Ну, а что касается собственного совершенствования, мне вдруг захотелось повысить свою квалификацию, и я поступил учиться на только что открывшийся при Московском инженерно-экономическом институте им. Орджоникидзе вечерний двухгодичный факультет повышения квалификации руководящих и инженерно-технических работников в области экономики и организации строительного производства. Институтом тогда командовала известная и очень властная дама - Олимпиада Васильевна Козлова (заметим, что командовала она институтом невероятно долго, 35 лет, с 1950 по 1985 гг.), была инициатором создания таких факультетов и часто появлялась у нас на лекциях. Вообще на факультете собралась довольно интересная публика. Всех я, конечно, уже не помню. Помню одного высокопоставленного чиновника из Госплана СССР, начальника участка из Мосстроя-16, хотя фамилии их и забыл. Из тем, с кем я сблизился было трое: Лёня Шейнюк (тогда работал в Гипротисе Госстроя СССР), Гриша Серебряный и Моисей Гуревич (тогда оба работали в нормативно-исследовательской станции № 14 Минстроя РСФСР, так тогда называлось это ведомство, в систему которого я перешёл через три года, и проработал почти до самого конца советской власти). С Лёней Шейнюком мы потом многократно пересекались, встречались и на своих рабочих местах, и вне их, а однажды даже ездили в Рязань в командировку вместе. Но об этом попозже, так сказать в соответствии с хронологией. А Гриша и Моисей стали моими ближайшими друзьями на всю ставшуюся жизнь вплоть до их ухода из неё навсегда... Как-то так получилось, что стали постоянно встречать не только в институте, но в домашней обстановке. Так как они были людьми семейными, солидными, постарше меня (оба 1924 года рождения), а я человек холостой, то бывал у них я, естественно. Помню и как однажды мы устроили подготовку к какому-то экзамену на пляже в Серебряном бору, что никак не способствовало этой самой подготовке. В память о них хочу привести их фото. У меня сохранилась Гришино фото именно того времени (из тех, что на документы), на обороте которой он торжественно расписался тогда.
Гриша
Был он тогда в точном соответствии со своей фамилией с серебряными чёрными с проседью волосами, а через несколько лет стал совсем седым.
Фото Моисея тех лет у меня не нашлось, поэтому воспользуюсь более поздним (лет на пятнадцать).
Я и М.Б.01
Между тем моё стремление "совершенствовать мир" всё ещё жило во мне, и у меня родилась идея объединить существовавшие в системе Управления культуры Мосгорисполкома мелки строительные подразделения (включая и наш Производственный комбинат) в одну более крупную организацию. Кроме комбината это были две ремстройконторы (из двух к тому времени объединившихся в одно Управление культуры управлений: культпросвет учреждений и кинофикации) и два ремстройучастка парков Сокольники и Измайлово. Проект такого объединения я подготовил сначала как курсовой проект (надо сказать, что он не вызвал поначалу энтузиазма у принимавшей его дамы, но под напором моих друзей она сдалась), а потом и "пробил" его реализацию в Управлении культуры, перешёл в Ремстройконтору, ставшую основой для объединения в новое Управление, и ушел в новую организацию в конце 1960 года начальником планово-производственного отдела, "уведя" с собой Комбинат к явному неудовольствия своих парковских коллег. Промышленную часть Производственного комбината сохранили как производственную базу нового Управления на самостоятельном промышленном балансе. Не очень довольны были, естественно, и другие объединяемые. Но уж такова судьба всех "реформаторов". Но это уже другая история, а пока я успешно окончил факультет повышения квалификации, приобрёл друзей и завершил пятилетний "парковый" период своей жизни...

Повышение квал.11
Повышение квал.12

About this Entry
Jan. 24th, 2015 @ 02:52 pm Мои воспоминания. Центральный парк, «оттепель», снова учусь…
«В саду Нескучном тишина.
Встает рассвет светло и строго.
А женщину зовут Дорога…
Какая длинная она!»
Булат Окуджава
Почему-то, когда я сейчас вспоминаю эти годы, они как-то непонятно сочетаются с этой нехитрой песенкой любимого поэта. И работал, и гулял по Нескучному! И была женщина, дружба с которой длилась долгие десятилетия!
Но, начну по порядку. Итак, 7 марта 1955 года я начал работать, как торжественно записано в моей трудовой книжке, в Ордена Ленина Центральном парке культуры и отды-ха им. Горького в должности заведующего плановым отделом Производственного комби-ната.
Несколько слов о моих «начальниках». Директором ЦПКиО им. Горького в те годы была Анастасия Степановна Родина. Была она из профсоюзных деятелей и даже, будучи директором, не изменяла своему прошлому – все годы была членом ЦК соответствующего профсоюза. Была она дама самовластная и грубоватая, но к тем, кто ведал вопросами эко-номической деятельности вверенного ей предприятия, относилась не то с уважением, не то с опаской, так как для неё это была китайская грамота. Наверное, поэтому моя непо-средственная начальница – заведующая плановым отделом парка (помню только её фами-лию – Суходольская, а имя и отчество забыл) – пользовалось правом приходить на работу не ранее 11 часов утра, а, иногда, и позднее. Говорили про неё, что живёт в окружении множества кошек, физически не может рано вставать. В остальном, она была вполне вме-няемая. В делах Производственного комбината, а главное, так сказать, в планировании этого своеобразного производства разбиралась слабо, поэтому безоговорочно поддержи-вала всё, что я в последствии предлагал. Моими начальниками непосредственно на ком-бинате были два человека: директор – Николай Дмитриевич Свенцицкий и главный инже-нер – Тихон Денисович Маркизов. Первый был типичный советский начальник, который с одинаковым «успехом» мог руководить и этим комбинатом, и баней, и филармонией. Был не прочь как-то «слева» подзаработать, вернее получить, но чтоб не отвечать за последст-вия. Второй был из простых строительных десятников, малограмотный, но разбирался в деталях нашего не очень сложного производственного процесса.
Теперь несколько слов о структуре самого комбината. В его состав входили 4 цеха: Столярно-оформительский, Слесарно-механический (они располагались в одном двух-этажном здании с дирекцией комбината в самом конце Нескучного сада, близь Пушкин-ской набережной), Ремонтно-строительный и Электромонтажный (они располагались от-дельно в так называемом стройдворе, который располагался ближе к Крымскому валу). Кроме того, в состав комбината входили гараж и конный двор. В дирекции в качестве от-дельных подразделений были выделены бухгалтерия (5 человек) и мой плановый отдел. Мой отдел состоял из 5 человек: я с окладом в 790 рублей, экономист – немолодая жен-щина Глафира Яковлевна с окладом в 640 рублей и 3 нормировщика, каждый тоже с окла-дом 640 рублей. Один нормировщик сидел отдельно на стройдворе и «обслуживал» рас-положенные там цеха. Совершенно не помню, кто это был. Два других нормировщика на-ходились в отделе и «обслуживали» цеха в помещении комбината. Не помню, кто был нормировщиком, когда я пришёл, но примерно через года полтора на должность норми-ровщика пришла Рая (Раиса Павловна Брусова), молодая женщина, моя ровесница. У неё был маленький сын, а муж, сотрудник нашего посольства в Будапеште, погиб во время венгерских событий 1956 года. Должность второго нормировщика периодически остава-лась вакантной.
Постепенно я входил в здешние дела. Специфика комбината заставляла меня ос-ваивать различные виды деятельности: нечто вроде промышленного производства - сто-лярное, металлообработка; нечто вроде строительства – капитальный и текущий ремонт зданий и сооружений; художественное оформление; услуги автотранспорта и конного транспорта. Каждому из них соответствовали различные приемы, методы и формы пла-нирования и оперативного учёта и отчётности. Всё это было для меня совершенно незна-комым и надо было во всё это вникать. Я довольно быстро освоил свои новые обязанности и, более того, в некоторых вопросах стал своего рода «шефом» бухгалтерии. Главный бух-галтер и остальные работники бухгалтерии довольно быстро прониклись ко мне уважени-ем и советовались по разным возникающим вопросам. Может быть, этому способствовало то, что они знали и очень уважали отца.
Постепенно я становился специалистом по составлению всяких пром-, строй- и трансфинпланов, расчётам стоимости машино-часа различных марок автомобилей и коне-дня, знакомился с различными сметными нормами и расценками, нормами и расценками по оплате труда. Как всегда я делал это, с одной стороны, критически рассматривая то, что делалось моими предшественниками на этом месте, и, с другой стороны, читая различные нормативные документы и книги.
В 1955 году, как раз было достроено и принято в эксплуатацию монументальное сооружение – Главный вход в парк. Главный инженер парка Абрамов и начальник ОКСа (отдела капитального строительства) Кудрявцева привлекли меня к общению с подрядчи-ком (кажется, это был трест № 14, с начальником участка, который вёл строительство, я тогда довольно близко сошёлся). Это было для меня большой школой
Входил я и жизнь коллектива, как комбината, так и парка в целом. Встал на учёт в комсомольской организации парка. В ней было 35-40 комсомольцев. Преобладали девоч-ки, которые или учились на курсах массовиков-затейников, которые были при парке, или уже работали таковыми после их окончания. Руководил комсомольской организацией не очень молодой для комсомольских дел (лет 33-35) заведующий Детским городком парка армянин по фамилии, кажется Ионисян. Меня довольно быстро на очередном отчётно-выборном собрании сделали его заместителем.
Осенью 1955 года в бухгалтерии появилась новый бухгалтер Зиночка Ланцова. Она вместе с мужем и маленькой дочкой Людочкой приехала в Москву, так как муж – офицер поступил учиться в Артиллерийскую академию имени Дзержинского. Она была сибиряч-ка, родом из приграничного с Китаем города Борзи. В нашей бухгалтерии она занималась расчетами по заработной плате. Она тоже была комсомолкой, правда расшифровала в шутку аббревиатуру ВЛКСМ так: всех люблю кроме своего мужа. После одного комсо-мольского собрания, которое удивительным образом совпало с днём рождения её дочери – 2 ноября – мы пошли с ней гулять по вечернему парку. Так началась наша дружба, кото-рая продолжалась до самой её безвременной смерти.
В общественной и политической жизни шёл период, который в последствии полу-чил название «оттепель» по названию незадолго до этого вышедшей повести Ильи Эрен-бурга. Я, конечно, как давний «знаток» и почитатель Эренбурга её прочёл сразу. Наступил 1956 год, а с ним и ХХ съезд со знаменитым докладом Хрущёва о культе личности и его последствиях. Хотя нам, не членам партии, его не читали, но всё же все кто интересовал-ся, и я, в том числе с ним познакомились. Появились первые освобождённые из лагерей и первые реабилитированные посмертно. В этой связи вспоминаю такой эпизод. Летом биб-лиотечный фонд парка, располагавшийся в так называемом Летнем домике в Нескучном саду, устраивал выносные открытые библиотечные пункты на территории парка. Работали в них молодые библиотекари, наши комсомолки. Я часто по пути или в дирекцию парка, которая расположена в начале парка на Крымском валу, или по пути обратно к себе в комбинат останавливался у одного из таких пунктов, просматривал новые номера журна-лов (заинтересовавшие меня журналы мне «по блату» давали на несколько дней домой). Ведала этим пунктом девушка по фамилии Шохина (имя, увы, забыл, но, если судить по данным из Интернета о её родителях, то, наверное, Наташа). Однажды мы с ней разгово-рились, так сказать, о «текущих событиях». И она рассказала мне про свою обиду. Дело в том, что её отец Андрей Павлович Шохин был избран на XVII съезде партии членом Ко-миссии партийного контроля и, конечно, был в 1937 г. репрессирован и расстрелян, как и большинство делегатов съезда и членов, избранных на нём руководящих органов. Её отца посмертно реабилитировали. А обида её состояла в том, что реабилитировали некто Алек-сандрова, по доносу которого арестовали её отца. Я, конечно, посочувствовал ей, но про себя подумал: как же они пожирали друг друга в те годы.
В числе тех произведений, которые я жадно прочитывал тогда, на первом месте, конечно, стоит «Не хлебом единым» Владимира Дудинцева. Тогда это казалось чем-то не-возможным по смелости…
Постепенно я стал своим и для всех работников комбината, не только для тех, кто был из дирекции, или руководили цехами, работали мастерами, но и был в хороших от-ношениях, так сказать, с «рабочим классом» - столярами, слесарями, электромонтажника-ми, художниками. Познакомился я и со многими, работавшими в дирекции парка. По ра-боте часто общался с главным художником парка Владимиром Ивановичем Савиловым. Близко я сошёлся с группой молодых сотрудников отдела культуры парка: Ренатой Галь-цевой, Яном Сороко. Там была ещё одна девушка, но вот её имя и фамилию забыл. По их инициативе у нас был организован кружок по изучению английского языка, приглашён преподаватель. Я тоже там занимался, но, как всегда, без особого успеха. Мне и в инсти-туте, и здесь, как ни странно, мешало то, что я хорошо помнил азы языка, когда-то препо-данные мне Екатериной Николаевной в школе. Начинать заново, всегда было скучно. И это отвращало от дела. Кое-что вспоминается об этих моих товарищей. Ян был сыном из-вестного в то время писателя-биолога, автора книги о пчёлах, за которую он получил в 1951 г. Сталинскую премию 2-ой степени, Иосифа Халифмана. Фамилию Ян имел мате-ринскую. Как я уже писал, это было распространенно по известной причине в 40-е – 50-е годы. Кажется, родителя Яна были разведены. После моего ухода из парка наши пути ра-зошлись, я больше я ничего о нём не слышал. Рената Гальцева была по образованию фи-лософом и в дальнейшем сделала блестящую карьеру в этой области. В 70-е – 90-е я час-тенько встречал её публицистику в «Новом мире». Вот что я нашёл о ней в Интернете:
«Гальцева Рената Александровна (р. 04.10.1936) - исследователь русской филосо-фии, теоретик культуры и идеологии, публицист. Род. в Москве. Окончила философский факультет МГУ (1959). В 1963-1972 - старший научный редактор 4-го и 5-го томов "ФЭ" (вела разделы по западной, а затем и по русской философии) и 3-го издания "БСЭ" (изда-тельство "Советская энциклопедия"); с 1972 - старший научный сотрудник. ИНИОН АН СССР (ныне РАН). С 1992 - ответственный редактор журнала "ЭОН. Альманах старой и новой культуры". Редактор журнала "Новая Европа". Член Нью-Йоркской Академии наук. Гальцева - ответственный редактор, составитель и автор сборников: "Судьба искусства и культуры в западноевропейской мысли XX в." (Сб. 1-3. М., 1979-1983); "Работы Э.Жильсона по культурологии и истории мысли" (Вып. 1-2. М., 1987-1988); "Социальные идеи христианства XX в." (М., 1989); "Работы Ж.Маритена по культурологии и истории мысли" (Сб. 1-2, М., 1990-1992); "Ляликов Д.Н. Работы по философии, психологии, куль-туре" (T.l. М., 1991); "Пушкин в русской философской критике: конец XIX - первая поло-вина XX в." (М., 1990; 2-е изд., расширенное - 1999); Гальцева - составитель и автор пре-дисловия и комментария этой книге. В традициях русской мысли и литературной класси-ки Гальцева видит опору для противостояния кризисным явлениям XX в. Среди идей, раз-виваемых ею: мысль о прекрасном прообразе мира; о существующей в русской культуре художественно-философской эстафете, центральные и симметричные фигуры которой - Пушкин и Вл. Соловьев; убеждение в двуедином корне жизни - в том, что как человек, так и сообщество людей держатся на "двух китах" - Свободе и Истине; убеждение в уникаль-ности христианско-античных основ европейского мира, сотрясаемого за последние два века двумя революциями - социальной и антропологической, или "двумя авангардами": марксистским, с его установкой на радикальный переворот в естественных основах обще-ства и культурным - настроенным на разрушение человеческого образа; предположение о том, что, избавившись от первой, социальной утопии, ныне европейская цивилизация (а по ее следам и Россия) безотчетно вползает в экзистическую атеистическую утопию а la "новый бравый мир" О.Хаксли; наконец, мысль о возрождении в нашей стране беспочвен-ного "ордена" интеллигенции, ответственного за перманентные нелады во внутриполити-ческой и духовной жизни новой России».
Естественно, в этой биографической справке не нашлось места такой «мелочи», как работа в Центральном парке, в отделе культуры. Единственное, что смущает меня – это то, что она окончила МГУ в 1959 г. Возможно, она училась заочно и работала. И вряд ли она, в отличие от меня, вспоминает об этом периоде своей жизни.
Жизнь шла своим чередом. Сменялись будни и праздники. Праздники, кстати, бы-ло принято на комбинате отмечать застольем. Вот характерная фотография одного из та-ких застолий.
ЦПКиО. ПК. 58.1
Во главе стола наш директор Николай Дмитриевич. Справа от него начальник Сле-сарно-механического цеха и парторг Комбината Нина Терехова, славный человек. Ос-тальных сидящих справа не помню. Слева от директора: Зиночка Ланцова; я; завхоз Ком-бината, одна из «моих» комсомолок – Нина Войт; один из художников, фамилию которого я не помню. Дальше бухгалтерия: Нина Фёдоровна, зам. главного бухгалтера – Анечка и главный бухгалтер – Анна Ивановна.
Хочется сказать несколько слов об этих людях. Женщины из бухгалтерии жили по-близости от Комбината. Нина Федоровна жила с сыном в коммуналке в старинном здании, расположенном за территорией парка на Андреевской набережной, которое именовалось богадельней. Таковой оно и было до революции. Вот что я прочёл о нём в книге об исто-рии московских районов:
«В 1803 г. к Александру I обратились купеческое и мещанское общества с прось-бой отдать им монастырские строения для устройства богадельни, так как “положение места, чистый и свободный воздух и близость церкви, куда призираемые без труда и из-неможения могут почасту приходить для славословия Творца Вселенной, всё сие будет для них великою заменой терпимых ими недостатков и болезней” . Император согласился, и чеоез три года в бывшем монастыре открылась богадельня Московского купеческого общества, просуществовавшая здесь свыше столетия.
В советское время здания обители были заняты различными учреждениями, а кон-це ХХ в. их возвратили церкви и сюда была переведена Синодальная библиотека».
В одном из зданий, как я уже сказал, были коммуналки. Здесь же, кстати, распола-гались наш гараж и конный двор.
Нина Фёдоровна была разведена, её бывшим мужем, как мне помнится был извест-ный кинодраматург Анатолий Гребнев.
Об Анне Ивановне помню, что она ходила с костылём, была спокойная, никогда не ругалась, старалась со всеми решать все вопросы миром.
Нина Войт раньше работала в садово-парковом хозяйстве Парка, потом была маля-ром в Ремонтно-строительной цехе, а затем стала завхозом. Была замужем, имела детей. С ней мы были в очень хороших отношениях. Иногда мы виделись с ней и позднее, после того как я ушёл с Комбината. Помню, она всегда называла меня Вовочкой.
Продвигалась и моя «комсомольская карьера»: в 1957 году я стал секретарём ком-сомольской организации парка, был делегатом районной комсомольской конференции. Помню, на конференции познакомился с таким же секретарём из Литературного музея. У него было всего не то 5, не то 6 комсомольцев, так что я, по сравнению с ним, «руководил крупной организацией. Один из дней конференции мы провели на строительстве жилого дома на строящемся в те годы Ленинском проспекте: таскали какие-то стройматериалы на этажи, убирали строительный мусор. Об этом «примечательном событии» я вспоминаю, проезжая мимо этого дома (теперь он числится под номером 3 по улице Фотиевой, а зелё-ный участок перед ним на проспекте, как я с удивлением узнал, посмотрев на карту, назы-вается теперь: Площадь академика Тамма). Моим замом была одна из массовиков Галя Голосова. Сохранилась паршивенькая фотография где мы втроём: та девушка из отдела культуры, имя и фамилию которой я забыл, я и Галя.
ЦПКиО15
В 1957 году состоялся Московский фестиваль молодёжи и студентов. Часть меро-приятий Фестиваля проходила в парке и, естественно, что это было для нас время напря-жённой работы по оформлению территории и отдельных мероприятий. Случилось так, что в это время в Столярно-оформительском цехе не было начальника и я стал им по совмес-тительству. Вообще-то в те годы такое внутреннее совместительство не разрешалось, но в виду, так сказать, «чрезвычайных обстоятельств» пошли на это. Соответственно я стал получать оклад начальника цеха, аж 980 рублей.
Несколько слов о моих «подчинённых» в то время. Старшим мастером был Женя Ступин. Первоначально он пришёл ко мне в отдел на должность того самого третьего нормировщика, а затем перешёл в цех. Мне было хорошо и надёжно с ним работать. Всё-таки он лучше меня разбирался в технических вопросах нашего нехитрого производства. Был он лётчиком, воевал (он 1923 года рождении), затем попал под известное хрущёвское сокращение армии, мечтал вернуться в авиацию и через некоторое время добился этого и уехал снова служить на Кольский полуостров. Мы с Женей дружили долгие годы, встре-чались и после его «окончательного» возвращения из армии, ездили с ним на его дачу, расположенную около города Видное, но последние годы связь как-то прервалась и я ни-чего о нём не знаю. Женя был единоутробным братом знаменитого лётчика дважды Героя Советского Союза Бориса Феоктистовича Сафонова. Он боготворил брата и впоследствии издал несколько книг о нём. Бывал я у их мамы Фёклы Терентьевны, она жила на улице Веснина. Вот сохранившееся у меня фото Жени.
Женя Ступин04
Художниками цеха руководил мастер Володя Шелег. С ним вместе я разбирался с вопросами оплаты художников. Для этого использовался «хитрый» сборник расценок под аббревиатурой КДИ (Комитет по делам искусств, было тогда такой ведомство). Сохрани-лась фотография, где, наряду с другими, есть и он.
ЦПКиО14
Стоят Володя и я. Сидят: наша швея (не помню, как её звали, она шила всё матер-чатое оформление: флаги, растяжки и т.п.), ещё один бухгалтер – Надя Костылёва, Рая Брусова и Зина.
Моя работа в эти дни мне очень нравилась. Я участвовал в различных совещаниях, где обсуждалось проведение различных мероприятий Фестиваля, и так как оформлением приходилось заниматься по ночам, то и я работал по ночам. За мной приезжал вечером пикапчик и я ехал «руководить»… Помню у Главного входа в парк были поставлены две вращающиеся башни, которые мы оформляли какими-то панно с помощью автовышки, которая была в нашем гараже. Взбирался на башни и я, как будто без этого бы не справи-лись. Но уж очень хотелось поучаствовать…
Ещё одним мероприятием, которое устраивалось в эти дни в парке, был Водный праздник на большом пруду, для которого прогулочные лодки были декорированы под гондолы. С этим связан смешной эпизод с нашим Тихоном Денисовичем Маркизовым. Выступает он на совещании, посвящённом этому празднику и говорит буквально сле-дующее: «Гондоны будут готовы в срок». Реакцию зала можно себе представить.
Так как я ночью работал, а часть дня отсыпался, то Фестиваль я толком и не видел. Потом в кино смотрел в «Хронике дня», да позднее в фильме, где впервые был на экране Булат Окуджава: «Цепная реакция». Но «мои заслуги» были отмечены Подготовительным комитетом Фестиваля премией, на которую я купил наш первый телевизор «Старт» и тор-жественно подарил его Полине на день рождения.
В сентябре 1957 г. по инициативе секретаря парторганизации парка Инны Яков-левны Варваниной (впоследствии она стала директором парка вместо Родиной) меня при-няли в кандидаты в члены партии. Помню в этой связи, что на бюро райкома первый сек-ретарь допытывался у меня, не родственник ли я Лазарю Моисеевичу. Незадолго перед этим прошёл пленум ЦК партии, на котором «разоблачили антипартийную группу Моло-това, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова». Вспоминая теперь о том, что двигало мною в то время в партию, думаю, что, с одной стороны, это была «привыч-ка» обычного советского человека, жизнь идёт по прямой: пионер – комсомолец - комму-нист; с другой стороны, казалось, что после ХХ съезда, разоблачения культа личности по-веяло свежим воздухом и это ассоциировалось с партией. Увы, только казалось…
На этом обрывается то, что я написал несколько лет тому назад. Теперь надо заняться продолжением...
About this Entry
Sep. 27th, 2014 @ 10:49 pm Facebook, Twitter и Google: механика отключения
Оригинал взят у dolboeb в Facebook, Twitter и Google: механика отключения
Роскомнадзор начал подготовку к блокированию в России серверов Facebook, Twitter и Google.

Изначально планировалось, что они будут заблокированы во второй половине 2016 года, но на этой неделе депутаны срочно передумали, и приняли поправки, по которым срок отключения переносится на 1 января 2015 года. Но Роскомнадзор торопится создать предпосылки ещё быстрей.

Технология отключения — двухходовка. Сначала к зарубежным сервисам предъявляется заведомо неисполнимое требование о переносе всех пользовательских данных на площадки, подконтрольные ФСБ РФ. А потом за невыполнение этого требования их отключают. Вернее, от них отключают нас.

Зарегистрировавшись в Роскомнадзоре в качестве организатора распространения информации, такой сайт должен в течение шести месяцев хранить «на территории Российской Федерации информацию о фактах приема, передачи, доставки и (или) обработки голосовой информации, письменного текста, изображений, звуков или иных электронных сообщений пользователей сети интернет». За неисполнение данного требования грозит штраф: для юрлиц — до 500 тыс. рублей, — объясняют связисты.

Вам, может быть, кажется, что журналисты «Известий» упустили важный нюанс: чьи именно данные подлежат хранению на территории РФ. Идёт ли тут речь только о гражданах РФ, о русскоязычных пользователях Интернета во всём мире, или о лицах с любым гражданством, находящихся в момент передачи данных на территории России?

На самом деле, журналисты «Известий» в этом не виноваты. Конечно, они могли бы задать чиновнику Роскомнадзора этот интересный вопрос, и, может быть, даже его задали, только ответ им не разрешили печатать. Суровая правда состоит в том, что ответ в 97-ФЗ вообще никак не прописан. Не сделано никакой попытки ограничить юрисдикцию думских законов и легитимную сферу интересов ФСБ РФ — ни по критерию гражданства, ни по языку, ни по географии. Если читать 97-ФЗ в том виде, в каком он написан и принят, то там речь идёт вообще о любом приёме и передаче данных — американских и европейских, японских и канадских, израильских и новозеландских, без каких-либо ограничений. И определение блога там тоже дано от щедрот. Пожалуй, процитирую, а то вы мне не поверите:

Владелец сайта и (или) страницы сайта в сети "Интернет", на которых размещается общедоступная информация и доступ к которым в течение суток составляет более трех тысяч пользователей сети "Интернет" (далее - блогер), при размещении и использовании указанной информации, в том числе при размещении указанной информации на данных сайте или странице сайта иными пользователями сети "Интернет", обязан обеспечивать соблюдение законодательства Российской Федерации

Тут довольно отчётливо видно, что ограничений нет никаких. Ни по гражданству, ни по языку, ни по географии. Есть три тыщи уников в сутки — ты в списке, и изволь соответствовать. Даже если язык твой индонезийский, а целевая аудитория находится на острове Ява. Либо ты признаёшь над собой юрисдикцию стада баранов, либо мы тебя блокируем. Так сказано в законодательстве.

Понятно, что исполнять этот закон в том виде, в каком он принят, никто не собирается. Задача изначально так не ставилась. Ещё за 10 дней до вступления закона в силу Максим Ксензов из Роскомнадзора всем объяснил, что его ведомство не будет исполнять никакие положения этого закона, кроме избирательной политической цензуры.

Мы не ставили и не ставим себе целью организовать поголовную перепись всех популярных русскоязычных интернет-пользователей. Это малоперспективное занятие, да и закон не об этом... Предусмотренный законом реестр блогеров, который Роскомнадзор начнет вести с 1 августа, создается не для того, чтобы производить статистические подсчеты... мы не видим особой необходимости в предварительной оценке количества пользователей, которые потенциально попадают в зону действия этого закона, — статистика сформируется в ходе правоприменительной практики и будет подвижной.

Подвижность — это, пожалуй, основное качество российского правоприменения в нынешнем сезоне. На кого завтра покажут пальцем, к тому «подвижные» и придут. Но первоочередная задача — блокировать в России Фейсбук, Твиттер и сервисы Гугла. Дума установила крайним сроком 1 января, но Роскомнадзор спешит управиться раньше.

Не знаю, с чем связана такая спешка, В любом случае, речь идёт пока лишь о той технологии отключения, которая легко преодолима с помощью прокси и VPN.

About this Entry
Sep. 12th, 2014 @ 03:08 pm О моём дяде Евсее Кагановиче. Рассказ и документы. Часть 30

И всё же, какова была цель этого? Не представлял ведь Евсей никакой опасности для тех самых «Советской Власти и руководства ВКП(б)». Да, и время массовых репрессий с заданиями на репрессии и списками на расстрел, вроде, уже закончилось. В голове вертятся две одинаково ужасные версии, основой которых маниакальная ненависть Сталина к своим личным врагам. Нет, Евсей, конечно, не был удостоин этой «чести». Но… Первая версия. В августе 1940 г. по приказу Сталина убили Троцкого и, возможно, Сталин дал приказ уничтожить всех оставшихся ещё в живых к тому времени троцкистов, чтобы, как говорится, и духу их не было в стране. В пользу этой версии говорит и факт расстрела одного из упомянутых в деле – Кубанина, даже позднее Евсея и тоже в дни войны. Вторая версия, аналогичная, но в качестве врага выступает Рязанов, которого по приказу Сталина убили в 1938-м. И опять-таки надо было уничтожить всех тех, кто проходил по одному делу с ним. Здесь, конечно, масштаб, меньше, но всё же и эта версия возможна. А может обе версии имели место быть…

В описании одной диссертации, посвящённой истории политических репрессий в Татарстане нашёл такую фразу: «Судебные органы в 1941 г. особой лояльностью не отличались . К высшей мере наказания через расстрел было приговорено 87 человек (из них в декабре - 66)»[1]. Значит, Евсей был в числе 21 человека, расстрелянного в ТАССР в январе-ноябре 1941 г. Рассуждая цинично, почти «вегетарианское» время, не то, в предыдущие годы

Последний документ в деле это заключение по делу в связи с реабилитацией жертв политических репрессий. К сожалению, я не успел записать документ до конца - отключился ноутбук. К слову тут сказать, непонятно почему в читальном зале не установили розетки на столы… Но приведу документ в том виде, как его успел записать:

«УТВЕРЖДАЮ:

                                                                                                 И.о. Прокурора Республики Татарстан

                                                                                                  Ст. советник юстиции С.Х. НАФИЕВ

23 ноября 1992 г.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

по материалам архивного уголовного дела № 1488

Фамилия                                                        Каганович

Имя                                                                 Евсей

Отчество                                                        Абрамович

Год рождения                                              1896 г. р.

Место рождения                                         г. Гомель, БССР

Партийность                                                 беспартийный

Национальность, образование               еврей, высшее

Место жительства и работы до ареста п. Васильево, стеклозавод «Победа труда»

Кировского района ТАССР, начальник планового отдела

Сведения о родственниках                      жена Елена Ивановна 1900 г.р.

                                                                      дочь Людмила 12 лет

                                                                       сын Юрий (не родной)

Дата ареста, предъявлявшееся обвинение, когда и каким органом было вынесено решение по делу                                                  арестован 6 ноября 1941 г. обвинение предъявлено по ст. ст. 58-2, 58-8 и 58-11 УК РСФСР, решение по делу было принято Военным трибуналом Приволжского военного округа 29 мая 1941 г.

Каганович Е.А .признан виновным в том, что с 1920 г. по день ареста являлся активным участником контрреволюционной троцкистской организации, редактировал и подготовил к печати три контрреволюционных книги врага народа Троцкого.

Как видно из материалов дела, что Каганович Е.А. за вмененное обвинение отбыл меру наказания.

Никаких доказательств виновности Кагановича Е.А в деле не имеется…».

Удивило в этом документе, что не подвергнута сомнению «вина» по делу 1931 г. , мол, за вмененное наказание отбыл меру наказание», да и ладно. Дело ведь было не казанское, а московское…

И вот ещё какие мысли приходят в голову. А ведь сегодня и следователи, и судьи применяют те же методы, не гнушаются ни признанием преступными событий, которые в момент их свершения были вполне законными, ни прямой фальсификацией доказательств, ни переписыванием, да ещё и с дополнением обвинительного заключения в приговор. Конечно, внешне всё более прилично, и «состязание» обвинения и защиты по форме присутствует, и свидетели дают показания, и гражданских лиц не судят военным трибуналом. И всё же, всё же суть, похоже, осталась та же: выполнить волю начальства любой ценой.

И ещё. Нам уже трудно понять, кто был бы лучше для нашей страны: Сталин или Троцкий. Хотя мы знаём, что при Сталине мы заплатили страшную цену за развитие страны. И те, кто повторяют фразу Черчилля о том, что Сталин принял страну с сохой, а оставил её с атомной бомбой, забывают, что это мы заплатили жизнями не только его политических противников, не только жизнями ни в чём неповинных рабочих, крестьян, представителей интеллигенции и других граждан страны, но и многими жизнями тех, кто осуществлял те самые стройки заводов, фабрик, дорог и городов, например, упомянутый здесь Сергей Витальевич Мрачковский, начинавший строить БАМ и построивший железную дорогу Караганда-Балхаш, или Шалва Степанович Окуджава, который организовывал строительство Нижнетагильского металлургического комбината и города Нижний Тагил.

Не хочу думать, что жизнь Евсея прошла зря. Надеюсь, что те, кто учился у него, помнят его (если, конечно, живы). В этой связи вспоминаю своего преподавателя политэкономии в институте по фамилии Наумов. Я всегда замечал, что он относится ко мне как-то особенно, очень добро. И мне казалось, что он знал Евсея, может быть учился у него. Надеюсь, что удастся найти ещё что-то из его работ, кроме предисловий и комментариев к томам сочинений Троцкого.

Хочу предложить своим немногочисленным родственникам отметить скорбный день 17 июля – семидесятилетие со дня убийства дяди Евсея.

В.И. Каганович

23 февраля 2011 года

В этот текст для нынешней публикации я внёс незначительные редакциооные поправки. Ну а нынешнее состояние дел на моей многострадальной Родине лишь подтверждает то, что нынешние прямые наследники "героев" этого рассказа из НКВД, прокуратуры, судов того времени.

ВК. 12 сентября 2014 года





[1] Багавиева, Сирена Сагитовна. Политические репрессии в советском Татарстане (1918 - начало 1950-х годов). Анализ и характеристика источников. http://www.dissercat.com/content/politicheskie-repressii-v-sovetskom-tatarstane-1918-nachalo-1950-kh-godov-anali

                                                                                                                                 

                                                                                                                          

About this Entry
Sep. 12th, 2014 @ 02:54 pm О моём дяде Евсее Кагановиче. Рассказ и документы. Часть 29

В 18 ч. 15 м. по возвращении из совещательной комнаты председательствующий огласил приговор и разъяснил подсудимому сущность приговора и порядок его обжалования.

ПОДСУДИМЫЙ сущность приговора и порядок его обжалования понял.

Военный Трибунал, ОПРЕДЕЛИЛ:

Меру пресечения до вступления приговора в законную силу подсудимому КАГАНОВИЧУ оставить прежнюю, т.е. содержание под стражей. В 18 ч. 20 м. председательствующий объявил суд. заседание закрытым.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ

ВОЕННЫЙ ЮРИСТ 2 РАНГА

                                                 (РЯБЦЕВ)

СЕКРЕТАРЬ ВОЕННЫЙ ЮРИСТ

                                                 (БАТИЩЕВ)».

Комментировать тут что-либо трудно, разве что сказать, что, наверное, очень похоже на то, что происходило во времена святой инквизиции. Да, ещё обращает на себя внимание тот факт, что два члена трибунала, бывшие на предварительном заседании, заменены другими. Может, их самих успели посадить за эти несколько дней?

Ну и сам приговор:

«Приговор № 135

ИМЕНЕМ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК

1941 года, мая 29 дня Военный трибунал Приволжского Военного Округа в составе: Председательствующего Военного Юриста 2 ранга РЯБЦЕВА и членов Военного Юриста 2 ранга УХОВА и военнослужащего ПАНФИЛОВА, при секретаре Военном Юристе БАТЫРЕВЕ, в закрытом судебном заседании в гор. Казани, без участия сторон обвинения и защиты, рассмотрел дело за № 00154 по обвинению гражданина КАГАНОВИЧА Евсея Абрамовича, 1896 года рождения, по национальности еврея, гражданина СССР, уроженца гор. Гомеля, Гомельской Области, БССР, по социальному происхождению и социальному положению служащего, женатого, беспартийного, окончившего институт красной профессуры в 1925 году, судимого Коллегией ОГПУ в декабре месяце 1931 года сроком на ПЯТЬ лет ИТЛ, наказание отбывшего, до ареста работал начальником планового отдела Стеклозавода «Победа Труда», в совершении предусмотренных ст. ст. 58-2, 58-8 и 58-11 УК РСФСР.

Судебным следствие и материалами дела Трибунал нашел установленным, что КАГАНОВИЧ с 1920 года по день его ареста являлся активным участником контрреволюционной троцкистской организации, участвовал на нелегальных собраниях в Главконцескоме у врага народа Троцкого и на квартирах у врагов народа: ПЯТАКОВА, ПРЕОБРАЖЕНСКОГО и других участников контрреволюционной организации, где обсуждали вопросы контрреволюционного порядка, свержения Советской Власти и руководства ВКП(б). Редактировал и подготовил к печати три контрреволюционных работы - врага народа Троцкого; две книги «1905 год» и «Основные проблемы пролетарской революции». Редактировал и подготовил контрреволюционные платформы: 83 и о Профсоюзах, а также выпускал и распространял контрреволюционные листовки. Отбывая срок наказания в ссылке, имел идейную связь с высланными троцкистами. В 1934 году на городском партийном активе в городе Перми, выступил в защиту врагов народа троцкистов.

На основании вышеизложенного, признавая КАГАНОВИЧА виновным, в совершении преступлений, предусмотренных ст. ст. 58-2, 58-8, и 58-11 УК РСФСР, а потому руководствуясь ст. 49 УК, по совокупности совершенных им преступлений Военный Трибунал

ПРИГОВОРИЛ:

КАГАНОВИЧА Евсея Абрамовича, на основании ст. 58-2 УК, подвергнуть к высшей мере наказания расстрелять с конфискацией принадлежащего ему лично имущества.

Приговор на основании 400 ст. УПК может быть обжалован в кассационном порядке в Военную Коллегию Верховного Суда Союза ССР, в течение 72-х часов с момента вручения копии приговора осужденному, через ВТ, вынесший приговор».

Характерно, что в приговоре даже присочинили то, до чего не додумались следователи: о редактировании платформ 83 и о Профсоюзах, наверное, показалось, что «грехов», «найденных» следователями недостаточно. И конечно, смешно звучит: «контрреволюционные работы … “1905 год”и “Основные проблемы пролетарской революции”» и далее «имел идейную связь с высланными троцкистами».

И последний документ, «завершающий работу» репрессивной сталинской машины:

«Определение Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР № 5-5531. 24 июня 1941 г.

Председатель армвоенюрист УЛЬРИХ, члены: бригвоенюрист КЛАМИК и военюрист 1 ранга БУКАНОВ.

Рассмотрев кассационную жалобу, определили: оставить приговор без изменения».

На что я обратил внимание, читая этот документ: прежде всего, что принят он на третий день войны! На одиозную фигуру председательствующего, пресловутого Ульриха, наряду с Вышинским, «героя» так называемых «открытых» процессов 1936-1938 гг. Ну, и на то, что эти почему-то «товарищами» себя не считали: буква «т» отсутствует.

Когда я окончил читать это последнее дело, то так и нашёл в нём дату смерти дяди. Обратился с этим вопросом в архив. Оказалось, я недосмотрел: на обороте определения по кассации оказалась рукописная запись о том, что приговор приведён в исполнение 17 июля 1941 г. и некая подпись.

About this Entry
Sep. 12th, 2014 @ 02:51 pm О моём дяде Евсее Кагановиче. Рассказ и документы. Часть 28

27 апреля 1941 г. Евсею было предъявлено обвинительное заключение, подписанное начальником Следственной части НКГБ ТАССР Старшим лейтенантом госбезопасности Баскаковым и утверждённое наркомом госбезопасности ТАССР капитаном госбезопасности Морозовым. Также имеются две рукописные резолюции от 16 мая 1941 г., подписанные заместителем военного прокурора Приволжского военного округа военным юристом 1 ранга (фамилия не расшифрована): «Утверждаю» и «Кагановича предать суду ВТ ПРИво по ст. ст. 58-2, 58-8 и 58-11 УК». В обвинительном заключении сказано:

«На территории СССР в разное время была вскрыта и ликвидирована троцкистская террористическая организация, которая в блоке с правыми ставила с задачу свержения советского строя и восстановления капитализма. Одним из активных участников этой организации являлся и обвиняемый по настоящему делу КАГАНОВИЧ Евсей Абрамович.

Следствием по делу установлено, то КАГАНОВИЧ Е.А.еще в 1920-1921 годах встал на путь контрреволюционного троцкизма и принимал активное участие в борьбе против ВКП(Б) в период, так называемой, профсоюзной дискуссии (л.д. 33).

Он же в 1923 году, находясь в г. Москве вошел в троцкистскую группу, руководимую ныне разоблаченным врагом народа ПРЕОБРАЖЕНСКИМ Е.А., а затем в троцкистскую группу при ИКП, которая являлась, своего рода, агитпропом при троцкистском подпольном антисоветском центре. Состоя в этой группе и будучи непосредственно связан с членами троцкистского центра – врагами народа ТРОЦКИМ, ПРЕОБРАЖЕНСКИМ, ПЯТАКОВЫМ, МРАЧКОВСКИМ, РАДЕКОМ, СМИРНОВЫМ и др., принимал участие на сборищах участников этого центра и по заданиям и установкам последнего вел активную вражескую деятельность. (л.д. 33-37, 62, 63, 70, 72-75, 81-82, 8-89, 93, 94, 98-102).

В 1927 году, будучи исключен из ВКП(б) за троцкистскую деятельность, он в июне 1928 года, с двурушнической целью, обратно пробрался в ВКП(б), скрыв при этом известный ему факт наличия подпольной контрреволюционной организации и подпольного троцкистского центра и уже находясь в рядах ВКП(Б) был связан с троцкистскими группами и скрывал деятельность и двурушническую тактику троцкистов. (л.д. 37, 18-111).

В 1930 году, работая в г. Москве заместителем заведующего кабинетом политической экономии института Маркса-Энгельса и узнав о предстоящем аресте члена Союзного бюро ЦК меньшевиков РУБИНА И.И. предупредил последнего, чем дал возможность РУБИНУ до ареста уничтожить ряд директивных писем заграничной делегации ЦК РСДРП (меньшевиков), за что обвиняемый КАГАНОВИЧ и был арестован и осужден на 5 лет ИТЛ, с последующей заменой высылкой на тот же срок. (л.д. 37, 51, 54, 119-120).

Отбывая срок высылки, установил троцкистские связи с троцкистами-ссыльными, регулярно получал информацию о положении «троцкистской ссылки», а в 1934 году на одном из открытых партийных собраний в г. Перми выступил с замаскированной защитой контрреволюционной сущности троцкизма. (л.д. 21-24, 60-61, 120-121, 128-130).

Арестованный и допрошенный в качестве обвиняемого по ст. ст. 58-2, 17-58-8 и 58-11 УК РСФСР КАГАНОВИЧ Е.А. признал, что он являлся участником к-р троцкистской организации и дал по существу показания, но виновным по ст. ст., предъявленного ему обвинения не признал, указав, что ему, якобы, не были известны установки организации на террор и вооруженное восстание. (л д. 134).

На основании изложенного –

КАГАНОВИЧ Евсей Абрамович, 1896 г. Рождения, уроженец г. Гомель, БССР, б-п, исключен из ВКП(б) за антисоветскую деятельность, из служащих, еврей, гр-н СССР, образование – высшее, до ареста проживал с. Васильево Юдинского района ТАССР, работал нач. Планового отдела стеклозавода «Победа Труда».

ОБВИНЯЕТСЯ В ТОМ, ЧТО:

он являлся активным участником контрреволюционной троцкистской террористической организации, ставящей задачу свержения Советской власти и на протяжении ряда лет вел активную троцкистскую деятельность, т.е. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-2, 17-58-8 и 58-11 УКРСФСР.

Руководствуясь ст. 208 УПК РСФСР настоящее след. дело направить на рассмотрение Военного Трибунала ПРИВО через Пом. Военного прокурора ПРИВО, перечислив обвиняемого с сего числа за последним».

Прочёл я это «замечательное произведение» мастеров-чекистов и возникла в моей голове странная мысль: Если бы этот фантастический, безграмотный бред был бы правдой, то впору было бы сейчас, в наше время присвоить Евсею посмертно звание: Герой России. Ведь оказывается, он приложил руку к выполнению задачи «свержения советского строя и восстановления капитализма», то есть того, что и составляло сущность событий последних двадцати лет! Но, увы, это ложь. Евсей был и оставался убеждённым коммунистом, сторонником социалистического развития страны. Конечно, может быть, в последние годы, столкнувшись с практикой «сталинского социализма» он и разочаровался в деле своей жизни, но достоверных сведений об этом, увы, мы уже не узнаем.

Ну, а далее пошли «судебные процедуры». Сначала прошло в Куйбышеве некое подготовительное заседание военного трибунала Приволжского военного округа: «председатель военюрист 2 ранга т.[1] Рябцев, члены военюрист 3 ранга т. Прошкин и военюрист т. Редов. С участием Зам. Военного прокурора ПриВО военюриста 1 ранга т. Романова». На заседании было утверждено обвинительное заключение. Дело назначено к рассмотрению в закрытом режиме без участия сторон и вызова свидетелей. Вот такой, с позволения сказать, «суд», ах да «трибунал». Даты на этом «документе» нет.

Следующий акт, это само судебное заседание, выездная сессия в Казани 29 мая 1941 г. Его протокол заслуживает того, чтобы привести его полностью:

«1941 года, мая 29 дня, выездная сессия Военного Трибунала ПРИВО, в составе председательствующего – военного юриста 2 ранга т. РЯБЦЕВА и членов военного юриста 2 ранга т. УХОВА и военнослужащего т. ПАНФИЛОВА, при секретаре военном юристе т. БАТИЩЕВЕ, в закрытом судебном заседании, в городе Казани, без участия сторон обвинения и защиты приступает к рассмотрению дела по обвинению КАГАНОВИЧА Евсея Абрамовича, в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-2, 58-8 и 58-11 УК РСФСР.

В 15 ч. 40 м. председательствующий открыл судебное заседание и объявил какое дело будет слушаться.

Секретарь доложил суду, что подсудимый КАГАНОВИЧ, содержащийся под стражей, в судебное заседание доставлен под конвоем.

Свидетели в судебное заседание не вызывались.

Председательствующий путем опроса удостоверяется в самоличности подсудимого, который о себе следующие сведения:

Я, КАГАНОВИЧ Евсей Абрамович, 1896 года рождения, уроженец города Гомеля, БССР, гражданин СССР, по национальности еврей, образование высшее, беспартийный, состоял членом партии до 1931 года, исключен в связи с арестом за троцкистскую деятельность, по соцпроисхождению и положению служащий, был судим в 1931 году по ст. 58-4 УК РСФСР к 5 годам ссылки, наказание отбыл, до ареста работал начальником планового отдела стеклозавода в селе Васильево, Юдинского района, ТАССР, под стражей нахожусь с 6 ноября 1940 года.

С обвинительным заключением и протоколом подготовительного заседания я ознакомлен 26 мая 1941 года.

Председательствующий спрашивает подсудимого, какие он имеет ходатайства.

ПОДСУДИМЫЙ КАГАНОВИЧ: Ходатайств не заявил.

Председательствующий разъяснил подсудимому его права в судебном заседании, предусмотренные ст. 277 УПК РСФСР.

Председательствующий объявил состав суда, спрашивает подсудимого, не имеет ли он отвода кому-либо из состава суда.

ПОДСУДИМЫЙ КАГАНОВИЧ отвода составу суда не заявил.

СУДЕБНОЕ СЛЕДСТВИЕ

Председательствующий огласив обвинительное заключение и протокол подготовительного заседания Военного Трибунала ПРИВО, спрашивает подсудимого, понятно ли ему в чем он обвиняется и признает ли он себя виновным.

ПОДСУДИМЫЙ КАГАНОВИЧ: Обвинение мне понятно, виновным себя признаю только в том, что состоял в к-р троцкистской организации с 1923 по 1930 гг.

ПОКАЗАНИЯ ПОДСУДИМОГО КАГАНОВИЧА

Причина побудившая меня вступить в контрреволюционную организацию, является то, что состав Екатеринбургского губкома партии состоял из троцкистов: Мрачковского, Солнцева, Семашко, Преображенского и других, которые и втянули меня в состав членов контрреволюционной организации.

В 1921 году я был направлен на учебу в город Москву на курсы марксизма. В 1923 году окончив курсы, я был командирован на учебу в институт Красной профессуры.

В институте Красной профессуры я связался с троцкистами Эльциным Виктором, Ленцнером, Дингельштедтом, Левиным (вероятно, опечатка, - Лившицем) Борисом, Красным, Солнцевым, Политниковым (опечатка – Палатниковым), Хариным, Яковлевым и Павловым, с которыми я дальнейшем стал вести троцкистскую работу, выступая уже как фракция.

В 1924 году при выпуске собрания произведений Троцкого я познакомился непосредственно с Троцким, так как я редактировал два первых тома собрания произведений Троцкого 1905 г. и третью книгу - основные проблемы пролетарской революции.

В 1925 году я познакомился с Пятаковым.

В квартирах Троцкого, Пятакова и Преображенского собирались оппозиционные собрания, на которых обсуждались и отстаивались троцкистские взгляды. Я лично сам написал две антипартийные листовки к-р содержания, которые были размножены на пишущей машинке и были разосланы низовым троцкистским агитаторам для агитации за позицию Троцкого.

Оппозиционные собрания Троцкий проводил и у себя в Главконцескоме, где я также присутствовал.

В 1927 году я был исключен из партии, а в 1928 году я был в партии восстановлен. Во время восстановления меня в партии, я скрыл от партии наличие контрреволюционной троцкистской организации. В 1920 году я подписал профсоюзную платформу, а в 1925 году я подписал платформу 83.

В 1930 году мне РЯЗАНОВ сообщил, что РУБИН будет арестован, о чем я сообщил лично Рубину.

В 1931 году я был арестован и осужден к 5 годам ссылки. Будучи в ссылке я троцкистской деятельностью не занимался.

Выступал на городском собрании и в городе Перми, в связи с убийством Кирова, возможно, мое выступление было неудачным.

Находясь в ссылке, я встречался с ссыльными троцкистами МИЛЕЕВЫМ и ЛИЛЕЕВЫМ, но никакой деловой связи по троцкистской линии с ними не вел, а наоборот я всегда разлагал их политически во взглядах троцкистов.

Я был троцкистом до 1928 года, а после я уже с оппозицией порвал связь.

С 1923 по 1928 год я был активный троцкистский агитатор.

Преображенский на собраниях выступал по вопросу о перерождении партии и о задачах оппозиции.

Все обсуждавшиеся вопросы на троцкистских собраниях были направлены против генеральной линии партии.

Оглашается протокол допроса подсудимого КАГАНОВИЧА от 1931 года, находящийся в пакете.

ПОДСУДИМЫЙ КАГАНОВИЧ: Правильно, такой разговор у меня с РУБИНЫМ был.

Когда я изменил свой взгляд по отношению к оппозиции, то Троцкий вызвал меня к себе на квартиру и просил меня остаться в оппозиции, указывая, что оппозиция еще придет к руководству.

Председательствующий спрашивает подсудимого, чем еще он может дополнить судебное следствие.

Подсудимый КАГАНОВИЧ судебное следствие ничем не дополнил.

Председательствующий объявил судебное следствие законченным и предоставил последнее слово подсудимому.

ПОДСУДИМЫЙ КАГАНОВИЧ: Признавая себя виновным, я вполне сознаю, что состоял в троцкистской организации, я, конечно, нанес много вреда партии и Советской власти, но я прошу суд учесть, что я был завербован в троцкистскую организацию в тот момент, когда я еще недостаточно был устойчив в политических вопросах.

Я прошу суд сохранить мне жизнь, дать мне возможность искупить свою вину честным трудом.

В 17 ч. 10 м. трибунал удаляется на совещание.





[1] Так они себя именовали: звание в непонятном сокращении и буква «т», означающая слово «товарищ», которое они своей преступной, по существу, деятельностью, полностью опорочили.

About this Entry
Sep. 12th, 2014 @ 02:46 pm О моём дяде Евсее Кагановиче. Рассказ и документы. Часть 27

И вот «заключительный аккорд» в допросе от 25 апреля 1941 г.:

«…В. Вам было предъявлено обвинение по ст. ст. 58-2, 17-58-8 и 58-11 УК РСФСР, т.е. в том, что вы являлись активным участником контрреволюционной троцкистской террористической организации. На допросе от 27 ноября вы не признали себя виновным. Теперь вы признаете себя виновным в совершенных вами преступлениях, предусмотренных указанными выше статьями?

О. Нет, не признаю, хотя я и признаю, что являлся участником контрреволюционной троцкистской организации до апреля 1928 года, однако, я за весь период времени не имел ни помыслов, а тем более, действий не совершал, имеющих хотя-бы косвенное отношение к террору или вооруженному восстанию против Советского строя и среди окружающих меня, в то время троцкистов ничего подобного не слышал – речь шла по-прежнему о продолжении борьбы за доведение до масс платформы троцкистской оппозиции, но нелегальными методами».

Читал все эти «замечательные вопросы» следователей и думал, а зачем они спрашивают обо всёх этих людях, ведь большинство из них к этому времени уже были репрессированы, и, вроде бы, это ничего не давало в смысле дальнейших репрессий. По моим подсчётам всего были упомянуты в связи с обвинениями в троцкизме и связи с Рубиным 48 человек, из них 25 были расстреляны, двое убиты (Радек нкведешниками в тюрьме, Троцкий в Мексике). Трое «успели» умереть до разворота репрессий. Один умер от голодовке в ссылке. Ещё пять человек были репрессированы и их дальнейшая судьба неизвестна. О двенадцати сведений не удалось установить. И только одна – Полина Виноградская умерла своей смертью в 1979 году. Такая вот печальная статистика. Вместе с тем, сожалею, что не смог узнать больше о двух лицах, которые часто встречаются в материалах дела: о Борисе Лившице и о Полине Виноградской. Судя по материалам дела, Борис Лившиц являлся одним из руководителей троцкистов в Институте красной профессуры и других научных и учебных заведений, но при этом данные о нём отсутствуют и в базе данных о жертвах политических репрессий в СССР, и в различных источниках по троцкизму, и, вообще, в Интернете. Полина Виноградская, как видно из материалов дела, - активная троцкистка, более того, жена одного из руководителей оппозиции Евгения Преображенского, расстрелянного 14 июля 1937 г. Казалось бы, ей прямая дорога в Гулаг, по меньшей мере, в АЛЖИР – Акмолинский лагерь жён изменников родины, но нет, в указанной выше базе сведения о ней отсутствуют, других сведений о репрессиях по отношению к ней в Интернете нет. Характерно и явное невнимание следователей к словам Евсея о ней. В общем, вполне успешная жизнь партийного писателя и публициста.

Так я написал, но позднее некоторые сведения о Борисе Лившице удалось обнаружить в материалах Фонда А.Н. Яковлева. Там, в «Протоколе № 11 заседания Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30-40-х и начале 50-х гг., с приложениями»[1] обнаружились некоторые сведения о нём: Лившиц Борис Соломонович, 1897 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1915 года, заведующий секцией НИИ монополии внешней торговли и профессор Института мирового хозяйства в г. Москве, проходил по делу так называемой «контрреволюционной троцкистской группы Смирнова И.Н., Тер-Ваганяна В.А, Преображенского Е.А. и других» (также как и упомянутые ранее Н.И. Уфимцев и Н.А. Палатников),[2] был приговорён Коллегией ОГПУ от 16 апреля 1933 г. к заключению в места лишения свободы сроком на три года. В апреле 1989 г. был реабилитирован. Других сведений о его судьбе обнаружить не удалось. Вместе с тем в этих материалах есть любопытные сведения о допросах Б.С. Лившица и Н.А. Палатникова, которые, полагаю, следует привести здесь:

«4 марта 1933 г. был допрошен Палатников Н.А. На поставленные ему следователем вопросы он ответил: «Признаю себя виновным в том, что после подачи заявления о разрыве с оппозицией, возвращения из ссылки и восстановления в правах члена партии я совершил ряд антипартийных контрреволюционных поступков, выразившихся в получении контрреволюционной литературы, контрреволюционной троцкистской информации и в сохранении связи с группой троцкистов-двурушников, возглавлявшейся И.Н. Смирновым. Существование последней и антипартийный характер ее мне были известны. Для меня совершенно ясно было из бесед с И.Н. Смирновым, что он стремится к объединению антипартийного порядка, что сторонники этой группы (Смирнова), питаясь антипартийными контрреволюционными сплетнями, слухами и литературой, культивируют силы, которые могут быть способны на новые наскоки на партию и т.п. Из бесед с Мягковой и другими троцкистами я знал о двурушничестве этой группы. Все это мной скрывалось от партии. Я признаю, что оказался рецидивистом-троцкистом, участником двурушнической группы Смирнова и других». Рассказав далее о своих встречах и беседах с троцкистами, о их «двурушническом поведении», Палатников заверил следствие в том, что подробные показания по существу его встреч с бывшими троцкистами и об их политическом лице, а равно об известной ему «антипартийной деятельности троцкистов-двурушников» он дает «дополнительно собственноручно». В заключение допроса он заявил: «Я считаю вполне правильным решительную борьбу партии с контрреволюционным троцкизмом и в особенности с двурушничеством, я не намерен слагать с себя ответственность за участие в этой антипартийной среде и готов любой ценой доказать партии, что я рву окончательно со всей этой грязной антипартийной обстановкой, в которую я завяз вследствие безусловной потери партийной большевистской нетерпимости к антипартийным проявлениям, что, видимо, является наследием моей прошлой борьбы с партией».

На последующих допросах 11, 13 и 23 марта и 5 апреля 1933 года Палатников дал развернутые показания о деятельности всех известных ему троцкистов, их «двурушническом поведении», формах и методах ведения ими фракционной борьбы против ВКП(б), о распространении «контрреволюционных инсинуаций и слухов» против Сталина.

Допрошенный 14 марта 1933 г. Лившиц Б.С. показал, что после своего возвращения из ссылки в Москву он встречался с троцкистами Смирновым И.Н., Палатниковым, Сафоновой, Мягковой Т., Тер-Ваганяном и другими. Никаких антипартийных разговоров с указанными лицами он не вел и ему неизвестно, чтобы у кого-либо из них были антипартийные настроения. Обнаруженные у него при аресте и обыске письма Троцкого и другие троцкистские документы он хранил в своем личном архиве «как исторические документы». Встречи его с перечисленными выше бывшими троцкистами носили личный характер. В отдельных практических вопросах политики партии у него были сомнения, но этими сомнениями он ни с кем из бывших троцкистов не делился. О неизбежности обострения борьбы оппозиции с партией он никогда никому не говорил.

Однако на следующем допросе 22 марта 1933 г. Лившиц отказался от своих прежних показаний и заявил: “Я решил дать совершенно откровенные показания. Принципиальность взяла верх над интеллигентским либерализмом... Со времени своего возвращения из ссылки я был насквозь пропитан традициями гнилого интеллигентского либерализма, которые я решил в себе победить. После возвращения моего из ссылки в Москву я узнал, что И.Н. Смирнов и его ближайшие единомышленники рассматривают свое заявление как маневр и хотят сохранить свою фракционную группу”.

Далее Лившиц показал, что он имел одну специальную беседу с И.Н. Смирновым по его инициативе, но тот, якобы, убедившись в том, что они стоят на разных позициях, “замял разговор по существу”, после чего в его отношениях к Лившицу наступило “сильное охлаждение”. До этого же Смирнов в присутствии Лившица якобы два раза “рассказывал содержание наиболее важных статей «бюллетеня оппозиции» Троцкого”.

О своих идейных колебаниях Лившиц показал следующее:

“За последнее время, примерно в середине 1932 г., во мне начали зарождаться некоторые сомнения в правильности политики партии в связи с ухудшившимся положением в стране. В отдельных частных разговорах даже с членами партии, не бывшими троцкистами, я как-то говорил, что «мы, видимо, слишком пограбили мужика и в особенности колхозы», но я не видел другой линии, которую мог бы противопоставить линии партии.

Однажды я в таком духе сказал и бывшей троцкистке Т. Мягковой. Мягкова в ответ на это заявила, что следовало бы собраться группой и обсудить. Я ничего не ответил, дав понять, что на путь групповщины и фракционности я снова не вступлю. Мягкова своего предложения не возобновила.

Кроме таких отдельных отрывочных критических замечаний, я ни разу нигде подробно не говорил об этом. Последняя речь Сталина на Пленуме ЦК в начале января, в которой он заявил, что в дальнейшем прекратится проводившееся прежде «подхлестывание» страны, меня полностью удовлетворила, и я мог поэтому... уверенно сказать, что у меня нет разногласий с партией.

Заканчивая, я хочу еще раз подчеркнуть: я не троцкист и не двурушник. Я пропитан либерализмом, что превратило меня в укрывателя двурушников. Я хочу это изжить“.

На последующем допросе 13 апреля 1933 г. Лившиц признал, что после восстановления его в правах члена партии он совершил антипартийный поступок, выразившийся в том, что “зная о существовании к[онтр]р[еволюционной] группы троцкистов-двурушников, возглавляемой Н.И. Смирновым”, он не сообщил о ней в соответствующие руководящие партийные и советские инстанции и тем самым скрыл от партии существование группы, антипартийный характер которой был ему известен. Лившиц заявил, что в феврале 1930 г. ему стало известно, что И.Н. Смирнов стремится сохранить группу бывших троцкистов с антипартийной двурушнической целью и что не только И.Н. Смирнов, но и приближенные к нему бывшие троцкисты Т. Мягкова, Сафонова и другие “читали необходимым сохранить троцкистские кадры для возобновления борьбы со всей партией и ее руководством в момент, когда перед партией и советским государством возникнут какие-либо затруднения. Группа И.Н. Смирнова считала линию партии на развернутое социалистическое наступление недолговечной, исходя из троцкистской «теории зигзагов». Статью тов. Сталина «Головокружение от успехов» группа И.Н. Смирнова расценивала в свое время как симптом намечающегося поворота линии партии вправо...”. Лившиц показал далее, что он “пришел к выводу”, что И.Н. Смирнов относился враждебно к партии и ее руководству. Эта враждебность выражалась “в распространении клеветнической информации и к[онтр]р[еволюционных] сплетен с целью дискредитации руководства партии. Сам И.Н. Смирнов... распустил сплетню о имеющихся якобы разногласиях в составе Политбюро...”.

17 апреля 1933 г. Лившиц признал себя виновным в том, что скрыл от партии и не сообщил в соответствующие советские органы контрреволюционные настроения и враждебное отношение к партии и ее руководству Старосельского Я.В., с которым он познакомился на похоронах бывшего троцкиста Красного. Он признал себя виновным также в том, что скрыл от партии и Советской власти, что Старосельский является соучастником нелегальной контрреволюционной организации так называемых “марксистов-ленинцев”, от которого узнал о существовании антипартийного документа “марксистов-ленинцев” .

В заключение Лившиц заявил: “Мои преступления перед партией и Советской властью после моего возвращения из ссылки и восстановления меня в правах члена партии заключаются в том, что: 1) я не порвал всех связей с теми бывшими троцкистами, которые сохранили контрреволюционные антипартийные настроения и пришли в ряды партии с двурушнической целью; 2) я знал об этих их настроениях и о существовании контрреволюционной группы троцкистов-двурушников, возглавляемой И.Н. Смирновым, и скрыл это от партии; 3) я знал о контрреволюционных настроениях Старосельского и о том, что он был соучастником контрреволюционной антисоветской группы так называемых «марксистов-ленинцев» и скрыл это от партии и от Советской власти. Я готов любой ценой и в любой обстановке доказать свою преданность партии и пролетарскому государству и заслужить снова то партийное доверие, которым я пользовался в былые годы...

Дополнительно признаю себя виновным в том, что, узнав о существовании антипартийного контрреволюционного документа «марксистов-ленинцев», я не сообщил в руководящие партийные инстанции и ОГПУ об этом, предположив, что это уже им известно, и тем самым скрыл это от партии и «пролетарского государства”».

Так что упрекавшие Евсея чуть ранее в отступничестве, сами также быстро под давлением всё тех же ставших уже всесильными органов стали на этот же самый путь.





[2] Не могу не отметить ещё одно удивительное пересечение судеб. По этому делу проходил также родной дядя Булата Шалвовича Окуджавы – Николай Степанович Окуджава, позднее расстрелянный.

About this Entry
Sep. 12th, 2014 @ 02:41 pm О моём дяде Евсее Кагановиче. Рассказ и документы. Часть 26

Давление всё усиливается в следующем допросе от 22 марта 1941 г., в котором принял участи помощник военного прокурора Приволжского военного округа (похоже, что уже решили придать Евсея военному трибуналу этого округа):

«В. Вы признали, что знали об установках на переход к нелегальным формам борьбы троцкистов против партии. Кем были даны такие установки?

О. Свои показания я подтверждаю. О том, при каких обстоятельствах эти установки на переход к нелегальным формам борьбы мне стали известны, я уже дал показания на предыдущих допросах. Еще в период работы 15 съезда ВКП(б), на троцкистском сборище в квартире КАПЛИНСКОГО нами обсуждался вопрос о тактике дальнейшей борьбы троцкистов против партии и еще тогда же было решено не подчиняться решениям съезда, т.е. не капитулировать, а продолжать борьбу даже и в том случае, если вслед за решениями съезда последуют репрессии против троцкистов. А это безусловно означало, и мы в этом отдавали себе отчет, переход к нелегальным контрреволюционным формам борьбы с партией.

В апреле 1928 года в квартире ЛИВШИЦА Бориса, также обсуждался этот вопрос, но в более конкретных формах. Тогда там были: я – КАГАНОВИЧ, КРАСНЫЙ, ПАЛАТНИКОВ и ЛИВШИЦ Борис. При обсуждении вопроса ЛИВШИЦ Борис прямо заявил, что ни о какой капитуляции перед партией речи быть не может и что мы должны доказывать свою готовность бороться против партии, не взирая ни на что, т.е. ни на исключение из партии, ни на репрессии. Насколько я теперь помню, он, обосновывая это, говорил:

«Нам – троцкистам надо пройти через ссылку. Этим мы докажем готовность бороться не на словах, а на деле и этим создадим вокруг себя ореол героизма, что обеспечит при возвращении из ссылки, после неминуемого провала политики и линии ЦК ВКП(б), условия и быстрое завоевание партии».

Это опять-таки означало прямую установку на переход к нелегальным формам борьбы против партии и на создание, и на сохранение троцкистского подполья.

В. А разве раньше таких установок, в частности от ТРОЦКОГО не было?

О. Были. Приблизительно в октябре 1927 года я был конспиративно через ЛИВШИЦА Бориса вызван ТРОЦКИМ на квартиру к нему. Он жил тогда у троцкиста БЕЛОБОРОДОВА[1]. Причиной вызова явилась моя агитация (подчеркиваю, что мною эта агитация велась усиленно) среди троцкистских кадров за безусловную капитуляцию перед партией. У ТРОЦКОГО на квартире, где также присутствовали БЕЛОБОРОДОВ, ЛИВШИЦ Борис, ПАЛАТНИКОВ, ВЛАДИМИРОВ и возможно еще ряд троцкистов, которых я теперь не могу вспомнить, - ТРОЦКИЙ стал доказывать неправильность и несостоятельность занятой мною позиции и развил установки троцкистского руководства, сводящиеся к необходимости продолжения борьбы против партии в нелегальных формах. Он говорил, примерно, следующее:

«Мы – троцкисты на съезде потерпели поражение и организационно и политически, но не идейно. Правота наших троцкистских взглядов скажется в недалеком будущем. Линия ЦК партии потерпит крах и тогда мы станем у руководства партией и страной. А теперь мы должны порвать с партией и продолжать борьбу нелегальными подпольными методами и даже если за это придется идти в ссылку».

Я тогда заявил, что следовательно мы – троцкисты становимся на путь контр-революции и контр-революционной борьбы с партией. Одновременно заметил, что такая установка его – ТРОЦКОГО противоречит его же собственным установкам, относящимся к 1926 году, когда он говорил о подчинении партии.

В ответ на это мое возражение ТРОЦКИЙ ответил буквально такой фразой:

«Обстановка изменилась и наша цель оправдывает средства».

В. Вы, конечно, разделяли и восприняли эти контр-революцонные установки на сохранение и создание подпольной троцкистской организации?

О. Внутренне я не разделял таких установок.

В. А фактически?

О. Фактически принял их.

В. И таким образом, встали на путь организованной антисоветской троцкистской борьбы против партии и советского государства?

О. Да, таким образом, я встал на путь организованной антисоветской троцкистской борьбы против партии и советского государства. На этом пути я находился до апреля 1928 года, хотя в 1931 году я совершил новое контрреволюционное преступлении, выразившееся в моем преступном разговоре с РУБИНЫМ – бывшим заведующим кабинетом политэкономии Института МАРКСА-ЭНГЕЛЬСА в г. Москве, но последнее не было связано с контрреволюционным троцкизмом, а с моей личной политически грубой ошибочной оценкой личности РУБИНА.

В. К вопросу вашей контрреволюционной деятельности после 1928 года следствие еще вернется. А теперь изложите подробно свою практическую троцкистскую работу?

О. Моя практическая троцкистская деятельность состояла в том, что я в период 1925-28 годов, не входя в число сотрудников литературного секретариата ТРОЦКОГО, был привлечен ТРОЦКИМ через Виктора ЭЛЬЦИНА и ЛЕНЦНЕРА к редактированию сочинений ТРОЦКОГО, в частности мною был подготовлен к печати один том под названием «Проблемы пролетарской революции» и один том кажется под названием «Наша революция» (1905 год). Примечания к этим редактированным мною томам были также составлены мною, причем, некоторые из них были мною составлены в тенденциозном троцкистском духе.

Я также активно участвовал в защите троцкистских взглядов на открытых партийных собраниях в Институте МАРКСА-ЭНГЕЛЬСА, в Социалистической Академии, в Институте Красной Профессуры и в Институте народного хозяйства им. ПЛЕХАПНОВА.

Моя троцкистская контрреволюционная работа также состояла в активном участии в троцкистской контрреволюционной работе, в частности в составлении троцкистских шпаргалок, содержащих в себе троцкистскую к-р критику речи Молотова на одном из пленумов ЦК в 1926 году по крестьянскому вопросу и решений партии по китайскому вопросу; в подтасовке статистических экономических материалов по рабочему вопросу с тем, обосновать троцкистскую клевету на ЦК партии и партию в этом вопросе; в выступлениях на троцкистских нелегальных сборищах низовых троцкистских групп с обоснованием троцкистских к-р взглядов после 15 съезда ВКП(б).

Наконец, моя троцкистская работа состояла в активном участии в ряде нелегальных подпольных сборищ актива троцкистов с участием членов подпольного троцкистского центра – ТРОЦКОГО, ПРЕОБРАЖЕНСКОГО и др.».




[1] Белобородов Александр Георгиевич (14(26).10. 1891— 09.02.1938), член партии в 1907— 1927 гг. и 1930— 1936 гг., член ЦК в 1919— 1920 гг. (кандидат в 1920— 1921 гг.), член Оргбюро ЦК 25.03.19— 29.03.20 гг. Родился в Соликамском уезде Пермской губернии. Русский. Окончил начальное училище. С 1917 г. член Уральского областного и Пермского окружного комитетов партии. В 1918— 1919 гг. председатель Уральского областного Совета и Вятского губревкома. С 1919 г. на военно-политической работе, секретарь Юго-Восточного бюро ЦК партии. В 1921 г. председатель Юго-Восточного экономического совета. С 1921 .г. зам. наркома, в 1923— 1927 гг. нарком внутренних дел РСФСР. В 1927— 1930 гг. находился в ссылке. С 1930 г. в системе Комитета заготовок СССР, уполномоченный Наркомата внутренней торговли СССР. В ноябре 1927 г. исключен из партии за участие в троцкистской оппозиции, в мае 1930 г. восстановлен Партколлегией ЦКК, в августе 1936 г. вновь исключен. Репрессирован: в августе 1936 г. арестован, 8 февраля 1938 г. военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к расстрелу, расстрелян 9 февраля этого же года. Реабилитирован военной коллегией Верховного суда СССР 11 марта 1958 г., 6 октября 1962 г. Ростовским обкомом КПСС восстановлен в партии. Известия ЦК КПСС, 7 (306) июнь 1990

About this Entry