| Jun. 27th, 2009 @ 05:42 pm Продолжение 1 |
|---|
Так как пока у меня не получилось вставить картинки, то здесь только текст. На месте картинок пустые строки. Когда научусь, то отредактирую и вставлю. Пока как есть.
Среди оставшихся после отца документов я нашёл такое «удостоверение», подтверждающее его мещанское происхождение:
По этому документу получается, что его год рождения 1892? Скорее всего, он родился в начале 1893 г. Об этом мне рассказывал и его близнец, мой дядя Лейвик. Он утверждал, что их общий день рождения 29 января. Но это я узнал уже после смерти папы. Родился отец в Сновске, том самом, который сначала в годы советской власти был известен тем, что там родился Николай Щорс, так сказать, украинский «Чапаев». И именем Щорса он был назван. Потом мы узнали о нём по роману Анатолия Рыбакова «Тяжёлый песок». Позднее семья переехала в Гомель.
В 1907 г. после серии еврейских погромов уехал в Америку один из старших братьев отца – Ирма. Он был кантором, и, как рассказывал отец, обладал очень красивым голо-сом. Да и сам был довольно красивым. О дальнейшей его судьбе я ничего не знаю. Вот его сохранившееся фото начала века:
Отец, по его рассказам, учился в хедере. Но об этом он мало чего рассказывал. Он очень рано начал работать. Тогда же началось его увлечение марксизмом. Сначала это было просто чтение «крамольных книг», А в 1911 г. он стал членом гомельской социал-демократической организации. В это время это была, кажется, единственная в России организация, которая не раскололась на большевиков и меньшевиков. Его братья Лейвик и Евсей также были социал-демократами. Лейвик не очень активным, а Евсей даже более активным, нежели отец.
Сначала отец был где-то «мальчиком», то есть на побегушках, а в 16 лет начал работать в довольно солидной по тем временам и по масштабам Гомеля конторе. Вот полученный им там при увольнении аттестат:
Его хозяева, как говорил отец, довольно лояльно относились к социал-демократам и не мешали ему в его увлечении. Было это увлечение довольно-таки «вегетарианским»: молодые люди собирались вместе, обсуждали прочитанные книги и брошюры, спорили о грядущем…
Затем он недолго проработал в другой конторе, из которой ушёл в связи с мобилизацией в действующую армию, что и подтверждал выданный ему другой аттестат:
Ну, а что же мама, что было с ней в эти годы. В отличие от отца моя мама Сося Менделевна Фридкина (впрочем, так её никто не называл, звали Соней, Софьей Марковной) хорошо знала свой день рождения 29 декабря 1895 г. Помню о нём и я всю свою жизнь. Мама окончила частную прогимназию. Честно говоря, я не очень хорошо знаю, что это такое. По-современному, вероятно, это что-то вроде школы семилетки. Увлекалась поэзией. Любимым поэтом был Саша Черный, многие стихотворения которого она помнила и читала наизусть всю свою жизнь. Эти стихи вошли в меня в самом раннем возрасте. Но об этом тоже позже, когда буду рассказывать о себе. Судя по всему, с отцом она была знакома с детства, так как мои бабушки, урождённые Бабицкие, были сёстрами. А вот, когда они полюбили друг друга, не знаю, ни он, ни она ничего об этом не рассказывали.
На фронте первой мировой войны отец был около трёх лет в 1915-1917 гг. Был рядовым солдатом, служил в 12-ой армии, которая располагалась в Прибалтике, в районе Риги. Там он встретил Февральскую революцию, активно участвовал в создании солдатских комитетов, был избран председателем сначала полкового, а затем дивизионного комитета. В это время он стал членом созданной Г.В. Плехановым группы «Единство». Отец был делегатом Первого съезда советов, участвовал в его работе, слышал знаменитую речь Ленина «Есть такая партия». Но самым большим его впечатлением об этих июньских днях в Петрограде была встреча его в составе группы делегатов съезда с Плехановым. Впечатления эти были очень противоречивые. Он вспоминал, с одной стороны могучий интеллект Георгия Валентиновича, его глубокое понимание сложившейся в стране ситуации, а с другой стороны то, что он называл барством Плеханова. Любовь к Плеханову, публицисту, историку осталась у него на всю жизнь. И он привил её и мне. Но об этом позже, когда буду рассказывать о собственном взрослении.
Его братья Лейвик и Евсей тоже были на фронте. Лейвик году в шестнадцатом попал в плен к австрийцам и пробыл там несколько лет.
Когда отец вернулся в свою дивизию, то увидел, что ситуация там резко изменилась. Всем верховодили большевики. Какое-то время он ещё пытался этому как-то противодействовать, даже выдвигался от группы «Единство» кандидатом в депутаты Учредительного собрания, но, как он мне со смехом рассказывал, получил всего несколько голосов своих товарищей-комитетчиков, солдатские же массы проголосовали за большевика Сиверса. Армия постепенно разваливалась и в дни октябрьского переворота он её покинул, и вернулся в Гомель. Вернувшись в Гомель, он уже не стал возвращаться в гомельскую социал-демократическую организацию, которую к тому времени наш однофамилец (а может и дальний родственник, как говорится «седьмая вода на киселе»; об этом тоже позже) Лазарь Моисеевич Каганович уже успешно расколол. Отец не хотел ни к большевикам, ни к меньшевикам. С тех пор и до конца своих дней он оставался беспартийным.
В 1919 году свирепствовала «испанка», и обе мои бабушки умерли от неё. Дед со стороны отца вместе со старшей дочерью Сарой и её двумя детьми сумел в это время уехать в Америку.
Пробыл отец в Гомеле недолго, работал в местном продовольственном комитете. Были тогда такие органы. Время ведь было голодное. Вот документ, который ему был там выдан:
Уже в 1919 г. он был вновь мобилизован, теперь уже в Красную армию. И опять это была 12-я армия, но только красная. Там он прослужил до 1922 г. Несколько любопытных документов той поры сохранилось. Один из них был ярким свидетельством той инфляции, которая была в то время. Когда я увидел этот документ, то никак не мог понять, что это такое. Позднее, в наши 90-е я вспомнил о нём, и всё стало понятным: гиперинфляция. Интересен этот документ и тем, что свидетельствовал о наступившем мирном времени: слова «XII армия» зачёркнуты и заменены на аббревиатуру «КВО (Киевский военный округ). Вот этот документ:
Ознаменовалось это мирное время тем, что отец вызвал к себе в Киев маму и с того времени они были вместе. Случилось это не позднее апреля 1922 г., так как сразу же он устроил её на работу в свой автомобильный отряд, о чём свидетельствует следующий документ:
В том же 1922 году они приехали в Москву. При содействии брата Евсея, который к тому времени окончил курсы марксизма-ленинизма при Комакадемии, а затем и Институт красной профессуры, отец устроился работать главным бухгалтером Комакадемии и проработал там до 1925 г., когда был переведен в той же должности в Издательство Комакадемии. Первое время родители жили там же в помещении Комакадемии на Знаменке, где им дали комнатку (там затем был какой-то из гуманитарных институтов Академии наук СССР, что там сейчас, не знаю, давно не проходил мимо). Чуть позднее, кажется, в том же 1922 г. им дали комнату в коммунальной квартире: Арбат, дом 4, квартира 9, второй этаж, во дворе. Более подробно о доме, о квартире, о соседях, расскажу тогда, когда будет идти речь о моём детстве.
В марте 1926 года отец был переведен в издательство ВЦИК РСФСР «Власть Советов». Для тех, кто не знает что такое ВЦИК, расшифровываю: Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет – высший законодательный орган республики между съездами советов. Надеюсь, что аббревиатуру РСФСР пока ещё расшифровывать не надо. До января 1938 г. он был Заведующим финансовым отделом и заместителем Заведующего Издательством. Почти все эти годы (до 1937 г.) Заведующим Издательством был старый большевик Валентин Николаевич Максимовский. Тем, кому приходилось по тем или иным причинам интересоваться историей партии, эта фамилия должна быть знакома: Максимовский был одним из руководителей группы демократического централизма, или, как их тогда называли, децистов. Позднее он отошёл от оппозиции, что позволило ему просуществовать на месте руководителя издательства боле или менее благополучно до 1937 года.
К слову сказать, все мои попытки отыскать в Интернете что-либо о В.Н. Максимовским не увенчались успехом. Когда я попытался найти что-нибудь о группе демократического централизма, то большинство ссылок вело к сведениям, опирающимся на положения Краткого курса истории ВКП(б). Лишь однажды нашёл упоминание В. Н. Максимовского в составе группы в какой-то книге о НЭПе по ссылке: http://www.media.ssu.samara.ru/editions/history/uchebnie/nep/MainNEP/PART_1/Chapter1/Paragraf_2_3_2/Gl1_P2_3_2.htm
«Леворадикальное крыло РКП(б), представленное в частности такими оппозиционными группами, как группа "демократического централизма" (децисты) и "рабочая оппозиция", иначе воспринимало ситуацию.
Объединяя в основном прежних сторонников, либо непосредственных участников и лидеров группы "левых коммунистов" (Н. Осинский, Т. Сапронов, В. Смирнов, В. Максимовский (децисты), А. Шляпников, С. Медведев, А. Коллонтай, Ю. Милонов ("рабочая оппозиция") и др.), демонстрировало приверженность прежнему курсу. Демонстрировало, что отнюдь не отказалось от идеалов и позиций весны 1918 года.
Достаточно даже беглого взгляда на левокоммунистическую "социалистическую доктрину", дабы заметить ее сущностную близость с системообразующими чертами "военного коммунизма"». Далее идёт критика их взглядов с ортодоксальной позиции большинства.
Как бы там не было, но Валентин Николаевич был для отца прекрасным начальником: интеллигентный, образованный с глубокими знаниями. Единственным его недостатком с позиции отца было то, что будучи уже человеком очень немолодым, он не любил ходить на всякие совещания и иные мероприятия, и постоянно отправлял вместе себя отца. А это ему, беспартийному составляло определённые неудобства. Он рассказывал, что на совещаниях в отделе печати ЦК партии ему не раз приходилось вставать и уходить, когда рассматривались какие-либо партийные вопросы. Это надоело тогдашнему заведующему отделом печати и он предложил отцу вступить в партию. Отцу пришлось проявить «чудеса дипломатии», чтобы отказаться. Он вспомнил, что в то время в уставе партии было положение о том, что выходцы из других партий могут быть приняты в партию только решением ЦК, и сказал, что не хочет затруднять Центральный комитет рассмотрением своей, столь незначительной персоны. В то время это «проскочило».
Любопытная подробность того времени: как известно существовал партмаксимум и Максимовский не мог получать больше 250 рублей, а отец, его заместитель получал больше. Вот документ об этом:
Семейная жизнь шла своим чередом. Родители обживались в Москве. 5 ноября 1925 г. у них родился первый ребёнок – моя старшая сестра, которую назвали Полиной. Как вспоминал отец, это было время расцвета НЭПа, продовольствие не было в дефиците, и мою старшую сестру в детстве кормили значительно лучше, чем позднее меня. Даже чёрная икра иногда доставалась.
В 1929 году семья пережила первое потрясение. Был арестован и выслан в Казань как троцкист брат отца Евсей. К тому времени он был достаточно крупным деятелем: был заведующим кафедрой политэкономии в Институте Востоковедения и одновременно был помощником председателя ВСНХ (опять, на всякий случай расшифрую аббревиатуру: Высший совет народного хозяйства) Г.Л. Пятакова. И на своё несчастье он ещё был редактором одного из томов незадолго до этого вышедшего собрания трудов Троцкого. На тот момент ему ещё повезло и продлило его жизнь на десяток лет.
Ну а 26 мая 1930 г. родился я и началась уже моя «достославная» жизнь… Родился я в голодные годы «сплошной коллективизации». Всё было по карточкам. Я этого, конечно, не помню, но родители вспоминали и сравнивали, как жилось в раннем детстве Полине и мне. Помню я себя с 4-х лет. Наиболее яркие воспоминания 1934 года: поездка с мамой и сестрой в Гомель; то, что я научился читать и кое-как писать (писать от руки, чтобы было разборчиво осталось для меня проблемой навсегда); убийство Кирова.
В Гомеле я познакомился со своим дедом и мамиными сестрами Идй и Ривой (младшие сестра и брат мамы Ева и Лёва к тому времени уже жили и работали в Москве), а также с папиным братом Лейбой и его дочкой Ривочкой, тогда молоденькой девушкой, в которую я, с позволения сказать, влюбился и старался не отходить от неё. Из памятного в той поездке: прекрасный парк князя Паскевича на реке Сож, и как там меня чуть не украли цыгане. Я уже спокойно шёл с ними куда-то, когда мама всполошилась и меня выручили. И ещё одно воспоминание: я с дедом ходил в синагогу (первый и последний раз в моей жизни), он надевал какие-то верёвочки (талес) и молился, а я смотрел на него.
Как я уже писал, моя мама очень любила стихи Саши Черного и постоянно повторяла их по памяти. Так они и врезались в мою память навсегда. По-моему это был первые стихи, которые я запомнил. Привожу по памяти, никуда не заглядывая:
«Наши предки лезли в клети
и шептали там не раз:
“Туго, братцы. Виднее дети
будут жить счастливей нас”.
Дети выросли, и эти лезли в клети
в трудный час,
и шептали: “Наши дети
встретят солнце после нас”.
Нынче также, как вовеки,
утешение одно:
наши дети будут в Мекке,
если нам не суждено.
Даже сроки предсказали:
кто - лет двести, кто – пятьсот,
а пока живи в печали
и мычи, как идиот.
Разукрашенные дули,
Мир умыт, причёсан, мил…
Лет чрез двести? Чёрта в стуле!
Разве я Мафусаил?
Я, как филин, на обломках
переломанных богов.
В неродившихся потомках
Нет ни братьев, ни врагов.
Я хочу немного света
для себя, пока я жив,
от портного до поэта –
всем понятен мой призыв…
А потомки… Пусть потомки,
исполняя жребий свой,
и кляня свои потёмки,
лупят в стенку головой!».
Как же я вдохновенно декламировал эти строчки вместе с мамой, не очень понимая о чём они. Позднее, повзрослев, понял и полностью принял. Наверное, поэтому помню до сих пор.
Первой прозаической книгой, которую я прочёл, мучаясь её толщиной и восхищаясь её героями, была «Дети капитана Гранта». В то время её читала Полина и мне очень хотелось быть таким же «большим», как она, и читать такие же толстые книги.
Теперь об убийстве Кирова. Это было, что называется очень громко! Я - четырехлетний вырезал из газеты его фото и наклеил на внутреннюю строну дверцы нашего книжного шкафчика. Да так крепко, что отодрать было невозможно. Так и осталась эта фотография в шкафу, пока его не выкинули где-то в начале 50-х.
Но, наверное, пора вспомнить о наших соседях. Увы, кажется, никого из них нет уже в живых. Я жил в коммунальной квартире на втором этаже трехэтажного дома во дворе дома 4. И хотя наша квартира не была такой как в песне Высоцкого («На тридцать восемь комнаток всего одна уборная»), все-таки это была коммунальная квартира со всеми ее особенностями. У нас было семь комнат и шесть семей. Если говорить о предвоенном времени, то было нас восемнадцать человек.
В самой дальней от входа комнате (большая, метров двадцать) жили четверо: Георгий Константинович Лекшин, известный в Москве дамский закройщик, обшивавший генеральских жен, и запойный пьяница; его жена Мария Ивановна Текферд, ее дочь от первого брака Нина (она была, кажется, 1919 года рождения и перед самой войной вышла замуж за военного и уехала с ним в Новосибирск) и их сын Валентин (1924 года рождения). Перед войной он закончил ФЗУ и, став слесарем-лекальщиком, работал на 22-ом авиазаводе в Филях. Во время войны Валя вместе с заводом уехал в эвакуацию в Казань.
В следующей маленькой комнате (метров 12-13) жила Надежда Ивановна Павлинова, машинистка, с сыном Вовой (1933 года рождения). Вовкин отец, с которым она была разведена, отбывал срок на Колыме, как политический. О моём друге Володе Павлинове – известном поэте – речь пойдет дальше. Мы дружили до самой его смерти в 1985 г.
В следующей комнате (такой же большой, как и первая) до 1938 года жили трое: один из первых ученых-якутов Николай Николаевич Колесов, его жена Наталья Васильевна, тоже, машинистка, и ее мать Софья Петровна, бывшая учительница. Николай Николаевич научил меня играть в шахматы. В тридцать восьмом его арестовали, и их осталось двое.
В следующей, такой же маленькой, как и вторая, комнатке жили двое: Тимофеевы Николай Евгеньевич, фотограф, бывший царский офицер и певец-любитель и его жена Ксения Ивановна, врач, как тогда говорили «ухо-горло-нос».
Дальше была наша комната, у входа в квартиру и около телефона, который был в коридоре, его довоенный номер я помню до сих пор: Г-1-20-00. Было в ней чуть-чуть больше 17 метров и было нас четверо. Правда, одно время, пока я был маленький с нами жила домработница – Настя. Помню, как я ходил с ней на арбатский рынок, который до войны располагался на месте теперешних новых зданий метро Покровской линии и Министерства обороны.
По другую сторону от входа в двух комнатах (одна большая и одна маленькая) жила наша, так сказать, «аристократия», семья Муромцевых. Мать - вдова человека, который дал ей возможность до революции попутешествовать по Египту, Греции и Италии (ее имя и отчество почему-то забылось). Это, в свою очередь, дало ей возможность стать профессором Московского архитектурного института и даже перед войной получить орден Ленина за заслуги на педагогическом поприще. У нее было двое сыновей: Михаил (1919 года рождения), который к тому времени окончил архитектурный техникум, в войну он погиб на фронте, и Алексей (1921 года рождения). Он перед войной уехал в Одессу, в мореходное училище.
Все наше старшее поколение были по рождению из 80-90 годов девятнадцатого века, за исключением Вовиной мамы Надежды Ивановна. Она была 1905 года рождения.
Еще одной особенностью нашей квартиры было то, что наряду с одной уборной и одной тёмной, без окна кухней с большой неиспользовавшейся плитой, у нас была ванна, которую мы делили с соседней квартирой. Ванна до прихода саратовского газа в Москву (кажется, это было в 1946 году) топилась дровами.
Из первых лет жизни я помню, как строилось метро: Арбат был разрыт, и во двор мы входили не через ворота, а по лестнице, которая поднималась на второй этаж корпуса, выходившего на Арбат, и спускалась затем во двор. Лестница была устроена прямо против окон нашей комнаты. И одним из воспоминаний тех дней встает такая картина. По лестнице спускается, покачиваясь, пьяный Георгий Константинович. Я бегу к Марии Ивановне, кричу, что он упадет. Но он не падал, автопилот работал исправно.
А в мае 1935 г., держась за мамину руку, я впервые вошел в метро «Арбатская» той первой линии. Помню тогдашнюю команду «Готов!», которая заменяла нынешнюю «Осторожно, двери закрываются!».
Еще помню, как гулял с отцом по Арбату. И когда встречались знакомые отца, то они обычно здоровались и со мной. И я всегда отвечал: «Здравствуйте, я – Каганович, только не настоящий». Так глубоко во мне сидело убеждение, что настоящие, это те, которые в Кремле.
У меня тоже, как и у любимого поэта, был «арбатский двор». У нас был большой двор и, кроме того, был и так называемый «задний двор». Он был проходной, из него был выход в переулок, тогда называвшийся Годеиновским. Сейчас он называется Арбатским. И песня Булата Шалвовича «На арбатском дворе - и веселье, и смех…» вызывает в моей памяти почему-то снеготаялку, которую ближе к концу зимы устанавливали во дворе.
Во дворе было много ребят и девчонок, и старше, и младше меня. Я дружил с двумя ребятами, которые жили в нашем дворе и учились со мной в одном классе до войны: Ленька Жак и Сенька Гольдреер. С Ленькой мы увлекались тем, что составляли план окрестных улиц и переулков, методично меряя их своими шагами и нанося полученные расстояния на бумагу. Хорошо помню, что именно за этим занятием в одном из переулков и застало нас начало войны: люди у черной тарелки и заикающийся голос Молотова. Еще одной особенностью Леньки было то, что его день рождения был 8 марта, что вызывало мальчишеский смех. А у Сеньки отец был милиционер. Потом мы все уехали в эвакуации. И наша дружба кончилась. Хотя в войну я какое-то время переписывался с Ленькой, который был в Большом Истоке на Алтае. А Сенька так и остался в Пензе, работал на тамошнем велозаводе и, кажется, один раз приезжал в Москву после войны.
Еще я дружил с жившим под нами на первом этаже Вовкой Комзоловым, который был на год старше. С ним, помню, мы играли в войну вместе с еще несколькими ребятами. Он был командиром, а я – комиссаром. Переписывались мы с ним записочками, которые в спичечном коробке на веревочке курсировали между нашими окнами. Еще помню участников наших игр детей дворников, живших в подвале, Измаила и Хасана. Из старших я дружил с соседом Валей и его другом из квартиры по соседству, но этажом выше - Рунькой (Рудольф Крупник). Он потом ушел в военное училище и спустя много лет, когда я был на студенческой практике в Батуми, мы вдруг встретились с ним, его женой и дочкой. Из младших, дружил, как уже говорил, с соседом Вовкой. Любимцем нашего двора был мой сосед Лёша Муромцев, Его знали все: и взрослые, и ребята, и интеллигенты, и дворники, и «хозяин двора» - дядя Митя, водопроводчик. Так было до войны, так и осталось после. Леша был кумиром и для нас с Вовкой. Но об этом чуть позже.
Летом мы отдыхали с родителями сначала в Доме отдыха ВЦИК, который был расположен в Лоси (это тогда была не Москва, а загород). Помню, что туда надо было добираться от станциипригородной электрички по деревянному настилу через болото. Затем отцу дали там же полдачи. |
|  |
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/community.gif){kind=small}
